NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

15 ЛЕТ НАЗАД БЫЛ 1917 ГОД?
Американский историк и политолог отвечает на вопрос, можно ли было сохранить Советский Союз
       
(Фото — EPA)
     
       
«Новая» публикует специально подготовленный для нас американским историком и политологом Стивеном Коэном фрагмент книги «Вопрос вопросов»: почему не стало Советского Союза?», выпущенной издательством «АИРО-XXI» (Москва) и издательством Дмитрия Буланина (Петербург). Известный исследователь советской истории и современной политики размышляет над «вопросами века»: можно ли было реформировать советскую систему и сохранить Советский Союз? Какие альтернативные пути лежали перед СССР? Была ли гибель «империи зла» благом?
       
       Справка «Новой»
       Стивен КОЭН — известный американский историк и политолог. Профессор русистики и русской истории Нью-Йоркского университета. Автор книг о России, в том числе «Бухарин. Политическая биография» (М.: Прогресс, 1989 и 1992) и «Провал Крестового похода. США и трагедия посткоммунистической России» (М.: АИРО-XXI, 2001).
       
       
Реакции на кончину Советского Союза были и остаются принципиально разными. Для подавляющего большинства американских комментаторов это был однозначно положительный поворотный момент в российской и мировой истории. Причем, по мере того как в американской триумфалистской интерпретации распад СССР быстро стал определяющим событием, исторические реформы Горбачева оказались принижены и почти забыты — вместе с былой надеждой Запада на их успех. Все богатство советского опыта отныне представало в американской прессе как «семь десятилетий [существования] косного и безжалостного полицейского государства», «не просто империя или катастрофа... гигантское преступление», «рана, наносимая народу... в течение большей части столетия», «ужасное прошлое» и история, «насквозь пропитанная злом даже большим, чем мы думали раньше». Один ведущий колумнист даже заявил, что «фашистская Россия» была бы «гораздо лучше».
       Примерно такой же была и реакция американских ученых. Все они, за малым исключением, дружно вернулись к старым советологическим аксиомам, гласившим, что система всегда была нереформируемой, а ее судьба — предрешенной. Тезис о том, что в советской истории были весьма обещающие «не пройденные дороги», был снова отвергнут как «невероятная идея», основанная на «сомнительных предположениях». Эволюционный «средний путь» Горбачева якобы был «химерой», как и НЭП в свое время и, стало быть, Советский Союз скончался от «недостатка альтернатив». Соответственно, большинство ученых, даже в свете последовавших трагических событий, больше не задавались вопросом: может быть, для России или любой другой бывшей советской республики формируемый заново Советский Союз был бы лучшей надеждой на посткоммунистическое будущее? Напротив, они настойчиво твердили, что все советское «должно быть отброшено» путем «полного сноса всего здания политических и экономических отношений».
       В отличие от них, большинство российских граждан сожалели и продолжают сожалеть о кончине Союза — не потому, что они соскучились по коммунизму, а потому что лишились более предпочтительного для них государства и образа жизни. Даже сидящий в тюрьме постсоветский олигарх, подобно большинству своих сограждан, увидел в этом событии «трагедию» — взгляд, породивший афоризм: «Те, кто не сожалеет о распаде СССР, у тех нет сердца»1. Кроме того, все больше мыслящих людей в России стали приходить к убеждению, что с потерей Союза утрачено оказалось нечто не менее важное: исторический шанс совершить наконец долгожданную политическую и экономическую модернизацию страны путем продолжения -— в той или иной форме, с Горбачевым или без — тех постепенных преобразований, которые были названы перестройкой и оказались выброшены за борт вместе с Союзом.
       В этом принципиальном отношении распад СССР противоположным образом сказался на исторической мысли в США и в России. Если американских специалистов он вернул назад, к «школе неизбежности» времен «холодной войны», то российских ученых он, наоборот, заставил отказаться от большей части их собственной доперестроечной ортодоксии ради «идеи альтернативности» — убеждения, что «в истории всегда есть альтернативы» и что советская перестройка была одной из «упущенных альтернатив». И эта упущенная альтернатива, уверены они, заключалась в возможности сделать Россию демократической и рыночной с помощью преобразований более постепенных, приемлемых для всех и менее травматичных, а значит, более продуктивных и менее затратных, чем те, что были выбраны после 1991 года.
       Являла ли собой горбачевская перестройка шанс «некатастрофичной трансформации» вместо повторяющейся из раза в раз «модернизации через катастрофу»? Это вопрос, который требует отдельного рассмотрения событий после 1991 года. Но уже в то время было или должно было быть ясно, что сам способ, которым закончил существование Советский Союз — при трагических обстоятельствах, о которых в западных оценках принято умалчивать или мифологизировать — был плохим предзнаменованием. Один из распространенных мифов, пропагандируемых сторонниками Ельцина, чтобы доказать, что он спас страну от кровавой участи Югославии, гласит, что роспуск Союза был «мирным» и «бескровным». На самом деле в этнических гражданских войнах и конфликтах, вскоре вспыхнувших на Кавказе и в Центральной Азии, были убиты сотни тысяч бывших советских граждан и еще больше людей оказались вышвырнуты с мест прежнего обитания. Этот процесс не завершился, вероятно, и до сих пор.
       В самом общем смысле, существовали грозные параллели между распадом Советского Союза и крахом царизма в 1917 году. И в том, и в другом случае способ, которым было покончено со старым порядком, привел к почти полному уничтожению российской государственности и на долгое время вверг страну в состояние хаоса, войны и лишений, названное русскими очередной Смутой. В этом отношении кончина Советского Союза была обусловлена, возможно, не столько спецификой самой системы, сколько повторяемостью исходов в российской истории.
       При всей важности различий между событиями 1991 и 1917 года действительно существовало значительное сходство. Опять надежды на эволюционное, поступательное движение в направлении демократии, экономического процветания и социальной справедливости были разбиты, а горстка радикалов навязала нации чрезвычайные меры. Опять огромное государство оказалось раздираемо на части упорной борьбой за собственность и землю, а победители, разрушив устоявшиеся экономические и прочие жизненно важные структуры, принялись возводить их с нуля, как будто не имея прошлого2. Опять элиты, действуя во имя лучшего будущего, оставили общество глубоко расколотым по поводу очередного «проклятого вопроса»: почему это произошло? И народ опять за все расплачивался.
       Это повторение пройденного разворачивалось на фоне бесконечных взаимных обвинений в предательстве в период с августа по декабрь 1991 года, когда произошел «демонтаж союзной государственности». Период начался и закончился переворотами, а кульминацией его стала «революция сверху» против советской системы, совершенная ее собственными элитами и аналогичная (опять же, при всем несходстве) той, что совершил в 1929 году Сталин, упразднив НЭП. Оглядываясь назад, русские, даже по-разному смотрящие на вещи, согласятся, что именно в эти месяцы политический экстремизм и ничем не ограниченная жажда наживы стоили им шанса на демократический и экономический прогресс. Казалось бы, трудно представить себе политический акт более экстремальный, чем упразднение 270-миллионного государства. И все-таки Ельцин сделал это, сделал поспешно и способом, который не был «ни легитимным, ни демократическим», что признавали даже его сторонники. Это был принципиальный отход от горбачевской приверженности социальному консенсусу и конституционализму, возврат к «необольшевистской» традиции насильственных изменений, как охарактеризовали этот акт многие российские и даже некоторые западные авторы. И последствия его не могли не поставить под угрозу демократические достижения шести предшествующих перестроечных лет.
       Ельцин и его помощники обещали, к примеру, что принимаемые ими крайние меры являются «чрезвычайными», но, как это уже бывало в России, последний раз — при Сталине в 1929-33 годах, они скоро переросли в целую систему управления. (Следующим подобным случаем станет уже запланированная «шоковая терапия».) У этих шагов была и своя политическая логика, заключавшаяся в следующем. Покончив с советским государством способом, далеким от легитимности и популярности, правящая ельцинская группа вскоре начала бояться реальной демократии. В частности, независимый, свободно избранный парламент и возможность лишиться, тем или иным способом, властных полномочий рождали у новых правителей страх «пойти под суд и в тюрьму».
       Не меньшую угрозу таили экономические составляющие Беловежского акта. Внезапная, без какой-либо предварительной подготовки, ликвидация Союза привела к дезинтеграции единой и слаженной экономики. Это не только послужило толчком к разрушению государства, но и стало главной причиной резкого падения производства на всех бывших советских территориях, которое в 90-е сократилось почти вдвое. А это, в свою очередь, способствовало массовому обеднению населения и распространению сопутствующих бедности социальных патологий, что оставалось «главным фактом» российской жизни и в начале XXI века.
       Еще более важные последствия имела экономическая мотивация, лежавшая в основе поведения элит, поддержавших в 1991 году Ельцина. Как писал тринадцать лет спустя один из бывших сторонников Ельцина, «почти все происходившее в России после 1991 года в значительной мере определялось дележом собственности бывшего СССР»3. У этого явления также были печальные исторические прецеденты. Дважды в российской истории XX века основные богатства нации подвергались крупномасштабной конфискации: в 1917-18 годах, когда в ходе революции была национализирована земельная, промышленная и прочая собственность помещиков и буржуазии, и в 1929-33 годах, когда сталинская коллективизация лишила собственности 25 миллионов крестьян. В обоих случаях последствия продолжали терзать страну еще долгие годы. Советские элиты присвоили себе огромные богатства страны, которые десятилетиями определялись законом и идеологией как «собственность всего народа», нимало не заботясь при этом ни о формальной процедуре, ни об общественном мнении. Для того чтобы сохранить господствующее положение, а также в целях личного обогащения, они нуждались в самых ценных кусках государственной собственности, распределяемых сверху, без участия законодательных органов или представителей общественности. И они получили желаемое — сначала самостоятельно, путем «стихийной приватизации», а затем с помощью указов Ельцина. В итоге над приватизацией также с самого начала нависла тень «двойной нелегитимности» — в глазах закона... и в глазах населения»4.
       Политические и экономические последствия нетрудно было предугадать. Опасаясь за свое сомнительным образом обретенное добро, а часто и за свою жизнь, новые собственники, составившие постсоветскую элиту, были не меньше Ельцина заинтересованы в том, чтобы ограничить или свернуть введенную при Горбачеве парламентскую демократию. Вместо нее они стремились создать что-то вроде преторианской политической системы, служащей гарантом сохранения их богатства и ими же коррумпируемой, — «управляемую» демократию. По той же причине, не будучи уверенными в том, что завтра они не лишатся своей огромной собственности, они были больше заинтересованы в выкачивании из нее прибыли, нежели в инвестировании в нее новых средств. Результатом стало 80-процентное сокращение финансовых вложений в российскую экономику и процесс, полностью противоположный модернизации.
       Так почему же, учитывая эти, не предвещающие ничего хорошего, обстоятельства, так много западных специалистов, от политиков и журналистов до ученых, приветствовали распад Советского Союза как «прорыв» к демократии и рыночному капитализму? Их реакция, как и всегда, когда дело касалось России, была основана не на истории или современных реалиях, а на идеологии антикоммунизма и обслуживающих ее мифах. Намекая на близорукость людей, в свое время добивавшихся смерти советского государства, один московский философ впоследствии горько заметил: «Они целились в коммунизм, а попали в Россию»5.
       Один из мифов, окружающих кончину Советского Союза, гласит, что он был «разрушен руками собственного народа», в результате чего к власти пришли «Ельцин и демократы», или даже «моральные лидеры», представлявшие «народ»6. На самом деле никакой народной санкции или одобрения — в виде революции, референдума или общенациональных выборов — на распад Союза не было. Ни одного эмпирического свидетельства, подтверждающего такое предположение, просто не существует. Зато все говорит в пользу совсем другого толкования событий.
       Даже самые уверенные в себе и своей значимости лидеры нуждаются в поддержке, активной и пассивной, для воплощения в жизнь их исторических решений. Ельцин в декабре 1991 году упразднил Советский Союз, опираясь на альянс сил, каждая из которых была заинтересована в этом по-своему, и все называли себя «демократами» и «реформаторами». При этом два главных участника этого союза были скорее политическим мезальянсом: старая номенклатурная элита, которая, говоря словами главного российского «шокового терапевта», шла «на запах собственности, как хищник идет за добычей», и жаждала собственности гораздо больше, чем любой демократии или свободно-рыночной конкуренции (во всяком случае, в 80-е некоторые ее представители выступили против горбачевских реформ) — и требующее немедленных изменений демократическое крыло интеллигенции. Традиционные враги в рамках старой советской системы, они объединились в 1991 году, главным образом потому, что новые «рыночные» идеалы интеллигенции выглядели оправданием номенклатурной приватизации.
       Однако наиболее влиятельные представители поддержавшей Ельцина интеллигенции не были ни случайными попутчиками, ни подлинными демократами. Начиная с конца 80-х, они утверждали, что неуправляемому российскому обществу рыночная экономика, так же, как и институт крупной частной собственности, могут быть только навязаны сверху «железной рукой» власти. Этот «большой скачок», как они его величали, потребует «жестких и непопулярных» экономических решений, что неизбежно вызовет «массовое недовольство» и, следовательно, необходимость применения «антидемократических мер»7.
       В их глазах, как и в глазах жаждущей собственности элиты, недавно избранные российские законодательные органы, все еще называемые советами, выглядели препятствием. И теперь эти «либеральные почитатели Пиночета», генерала, грубой силой осуществившего экономические преобразования в Чили, говорили про своего лидера Ельцина: «Пусть будет диктатором»8.
       Политические и экономические альтернативы продолжали существовать в России и после 1991 года. Впереди были новые решающие битвы и судьбоносные решения. Что касается кончины Советского Союза, то ни один из факторов, так или иначе повлиявших на такой исход, не был ни неизбежным, ни детерминистическим. Среди этих факторов были не только (если вообще были) подлинные демократические и рыночные устремления, но и жажда власти, политические перевороты, стяжательство элиты, экстремистские идеи и то, что воспринималось большинством как нелегитимность и «величайшее предательство XX столетия». Все эти факторы продолжали играть свою роль и после 1991 года, но уже тогда должно было быть ясно, какие из них возобладают.
       
       1
Речь идет о Михаиле Ходорковском.
       2
Слова консервативного мыслителя XIX века М.Н. Каткова.
       3
Цитата профессора Юрия Афанасьева, президента РГГУ.
       4
Либман А. // Свободная мысль. 2005. № 9. С. 54.
       5
Александр Зиновьев.
       6
Не менее распространенным мифом является история о том, что распад СССР избавил «реформаторов в республиках» от контроля «реакционеров из центра». На самом деле, все было наоборот: избавившись от влияния Москвы, реакционеры установили контроль над властью и собственностью во многих республиках.
       7
См.: Век и мир. 1990. № 6. С. 15-19. Датированный 30 марта 1990 года, этот малоизвестный документ был разработан группой интеллектуалов во главе с будущим главным «шоковым терапевтом» ельцинской приватизации Анатолием Чубайсом. Основой документа послужила широкая дискуссия, начатая в 1989 году, по поводу необходимости режима «железной руки» для СССР переходного периода.
       8
Stanislav Shatalin // FBIS. March 27, 1991. P. 29.
       
       Перевод Ирины ДАВИДЯН
       
21.12.2006
       

Обсудить на форуме





Производство и доставка питьевой воды

Translate to...
№ 97
21 декабря 2006 г.

Плата за жульё
Добыча угла. Демократический аудит нацпроекта «Доступное жилье»: год за метр

Уже полгода семья из восьми человек ютится в гараже рядом с новостройкой нацпроекта «Доступное жилье»

Власть и люди
Омский правозащитник объявил бессрочную голодовку

Митинги.Ру
Пытаясь сорвать законную акцию автомобилистов, майоры ГИБДД гоняли курсантов по пешеходным переходам

Обстоятельства
ФСБ собирает досье на политических активистов

За 2006 год ФСБ поймала 116 шпионов. Одного — за руку

Подробности
Полоний сыграл спецслужбу

Как прореагировали в Лондоне на российский радиоактивный след

Полоний влияет на репутацию России

Мир и мы
Американцы не дали воронежскому губернатору сладкой жизни

Что-то не клеится между Евросоюзом и Россией

Инострания
Первое государственное ТВ Бельгии срежиссировало распад страны

Новейшая история
Можно ли было сохранить Советский Союз? На вопрос отвечает американский историк и политолог Стивен Коэн

Исторический факт
Двадцать лет назад на Ярославский вокзал прибыл поезд из города Горького. Он привез нам новую эпоху нашей жизни…

Кавказский узел
Небывалый случай для сегодняшней Чечни: пытали, но оправдали

Суд да дело
Уголовное преследование бывшего мэра Пятигорска по делу о пяти погибших прекращено

У Трепашкина тяжелая астма. Администрация колонии настаивает на симуляции

Армия
Последняя атака ракетчиков

Расследования
Ростовские генералы обворовали государство и пенсионеров

Регионы
В «городе рабочих» процветает древнейшая профессия

Две девушки обворовали товарный поезд с металлоломом

Новости компаний
На Кавказе приручили гидро

Навстречу выборам
«Патриоты России» предлагают наказывать за фальсификацию выборов лишением свободы

Санкт-Петербург
Валентина Матвиенко утверждена на второй губернаторский срок

Милосердие
Внутреннее дело каждого

Наши даты
Школа Пинского

Московский наблюдатель
Открыт памятник детскому онкологу Льву Дурнову

Медицина
Медицина исследует болезнь, разрушающую соединительные ткани организма человека

Спорт
Вячеслав Быков выиграл Кубок Первого канала по заказу

За сборную России играли однофамильцы с нерусской фамилией…

Театральный бинокль
Театром Наций будет руководить «Театральная компания Евгения Миронова»

Кинобудка
Завершился XII международный фестиваль фильмов о правах человека

Телеревизор
Юлий Ким: Однажды я смотрел телевизор с секундомером…

Библиотека
У Петра Вайля вышли «Стихи про меня»

Сектор глаза
«Русский трофей» Флоренских заряжен мировой душой

«Контур света» — к 50-летию РАО «ЕЭС»

Пригласительный билет
Фестиваль «Рождество в старой Москве»

СПРАШИВАЙТЕ В КИОСКАХ!

В понедельник,
25 декабря, выйдет
цветной номер
«Новой газеты»

СПРАШИВАЙТЕ В КИОСКАХ!

АРХИВ ЗА 2006 ГОД
98 97 96
95 94 93 92 91 90 89 88
87 86 85 84 83 82 81 80
79 78 77 76 75 74 73 72
71 70 69 68 67 66 65 64
63 62 61 60 59 58 57 56
55 54 53 52 51 50 49 48
47 46 45 44 43 42 41-40
39 38 37 36 35 34 ЧН 33
32-31 30 29 28 27 26 25
24 23 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12-11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

RSS

«НОВАЯ ГАЗЕТА»
В ПИТЕРЕ, РЯЗАНИ,
И КРАСНОДАРЕ


МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ





   

2006 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.RuRambler's Top100

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100