NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

НА СТРАШНЫЙ СУД С ДОН КИХОТОМ
Год Гойи и Достоевского

       Словно в зеркале страшной ночи,
       И беснуется, и не хочет
       Узнавать себя человек...
       Ахматова

       Зная, что наш постоянный автор Ю.Ф. Карякин едва ли не единственный человек, который давно занимается именно сопоставлением творчества этих двух гениев и заканчивает книгу «Достоевский, Гойя, Апокалипсис», мы и попросили Юрия Федоровича высказаться по этой теме.
       
       
Я могу говорить только о собственном опыте. К 1966 году, когда Гойя впервые «напал» на меня, я уже десять лет (с 1956-го) был серьезно «захвачен» Достоевским. Почти все тексты его знал и за это знание без ложной скромности поставил бы себе и по сегодняшним меркам довольно высокую оценку — 4 с плюсом или 5 с минусом, но за понимание — не больше двойки. Говорить — так до конца. Между знанием и пониманием была невидимая, прозрачная и непроходимая, непробиваемая стена, стена атеизма, не воинствующего, а какого-то равнодушного и к религии, так сказать, снисходительного. Не подозревал я, глухой, что без языка христианского, без языка христианской культуры язык искусства, культуры европейской вообще — непостижим. Но все равно был я, конечно, из колеи заезженной выбит. Особенно последними раскольниковскими снами, «Сном смешного человека» — этими небывалыми образами всемирной истории, этой глобальной картиной самоубийства человечества, при абсолютной уверенности каждой из сторон в своей абсолютной правоте и при ускоряющейся потере даже инстинкта самосохранения рода человеческого.
       И когда я начал разглядывать «Капричос», «Бедствия войны», «Нелепицы» и другие графические работы Гойи, его росписи церкви Сан-Антонио, картины «Задержание Христа», «Дом сумасшедших» «Кораблекрушение», «Пожар», «Моление о чаше», «майские» картины 1808 года («Восстание на Пуэрта-дель-Соль 2 мая» и «Расстрел повстанцев 3 мая»), его «Титана», так называемую «черную живопись» из Дома Глухого, наконец, его автопортреты (около 40), — тогда и возникло сразу же странное чувство, будто каким-то непонятным образом я уже это знал, где-то видел, как во сне, в другой стране, что ли, в другие времена… Это был тот же Достоевский, только на языке других сновидений. Все те же, да не те же «Бесы», «Бобок», «Скверный анекдот», «Диаволовы водевили»…
       В Гойе — Достоевский. А в Достоевском замерещился Гойя…
       Апокалипсис издалека, с высот небесных, метафорических вдруг грохнулся о Землю. Оземлился. История превратилась в бешеную гонку трагических неожиданностей, одна грозней и масштабней другой. Вот этот заземленный (а потому более страшный) апокалипсис и постигли впервые Гойя и Достоевский, открыв художественную форму, наконец соответствующую самому «предмету-содержанию», создав новый художественный язык, на котором стало возможным разговаривать с этой новой небывалой реальностью, чтобы начать понимать ее.
       И какая перекличка голосов, перекличка мыслей-чувств: «Nada», — пишет Гойя под рисунком, на котором воскресшему человеку задают вопрос: «Что «там»?». Он отвечает: «Ничего». И слова Мышкина о картине Гольбейна «Христос в гробу»: «От такой картины и вера может пропасть»…
Ф. Гойя. Автопортрет после встречи со смертью (1974)       Или Гойя (надпись под одним из офортов «Бедствия войны»): «Нельзя смотреть», но тут же: «Я это видел». И Достоевский: «Нельзя отворачиваться, и есть высшие нравственные причины для этого…».
       Обоих обвиняли в болезненном помрачении. Достоевский отвечал: «Да моя болезненность здоровее вашего здоровья». И Гойя: приглядитесь лишь к его неистово заразительным, веселым карнавальным «Похоронам сардинки»…
       А знаете, чем сильнее всего притягивают они меня? Неукротимой веселостью духа, неистребимым, нарастающим жизнелюбием.
       А «черная живопись» — это не гойевская самооценка. Это — от лукавого прилипло, припаялось, уверен — не навсегда. Нет, у Гойи кредо другое: «И свет во тьме светит», в любой тьме. И гравюра такая есть у него — «Luх ех tenebris» («Свет из тьмы»). А вот Достоевский: «И искорка последняя не погаснет»…
       Возникло обжигающее ощущение, что книги одного ищут картины другого, и наоборот, и даже уже — нашли друг друга, узнались и не узнались, обрадовались и не поверили себе, сами подивились и общему, и неповторимому…
       Бросился в библиотеку. В литературе о Достоевском — ничего о Гойе. Впрочем, это и неудивительно: литература о литературе несравненно реже тянется к другим видам искусства (живописи, графике, скульптуре, музыке), чем наоборот. Но и в литературе о Гойе Достоевского нет как нет.
       Начинать пришлось буквально с «чистого листа» (в надежде, отчасти потом оправдавшейся, что я что-то пропустил).
       С одной стороны, 30 томов Достоевского, с другой — около двух тысяч работ Гойи (за 40 лет почти половину посмотрел воочию, а в репродукциях собрал почти все).
       Для более точного сравнения того и другого по их ритму, экспрессии совершенно незаменимыми оказались два условия.
Достоевский. (Работа Владимира Фаворского)       Первое (для Достоевского). Так как за последние два века глаз читателя почти совсем убил ухо, мы и разучились следить за ритмом, улавливать лад, тон, полутона, обертоны живой речи. Конечно, Достоевского надо читать вслух (Мережковский: Толстого видишь, Достоевского — слышишь), но еще лучше видеть-слышать его на театре (или в кино), конечно, в хорошей инсценировке, режиссуре, исполнении. Достоевский, как мало кто (может быть, как никто), драматургичен, он и начинал как драматург, он и остался драматургом как бы в подполье. «Сценами, а не словами» — этот щелчок драматургического кнута вы услышите десятки раз в черновиках его романов…
       Второе (это о Гойе). Здесь незаменимую роль играет современное искусство полиграфии, достигшее — особенно за последние годы — фантастического совершенства. Раньше полиграфия просто убивала живопись: что ни репродукция, то труп. Не живопись — мертвопись. А теперь — небывалое возрождение, в полном смысле слова вторая, еще более живая жизнь, когда глаз нормального человека приближается к хищной точной зоркости глаза самого художника.
       И вот при этих условиях ритмы, речи, движения ощущаются точнее, резче, рельефнее, резонанснее, сопряженнее… Виднее и осязаимее становится ювелирная точность мазков при всей их — тоже наглядной — молниеносности (нельзя же молнию писать медленно!). Та же вихреобразная молниеносность, неожиданность событий, «всемирная взрывная скандальность» и у Достоевского.
       Ни Достоевского, ни Гойю нельзя понять без их встреч со смертью. Со смертью буквальной, физической, следы которой остались на всю жизнь. Но они сумели пережить такую смерть как смерть всего человеческого рода, а смерть рода как свою собственную. Вторая смерть — это смерть прекраснодушных и одновременно по-своему экстремистских иллюзий. («Прыжком нельзя?» — «Нельзя. Сатанинское дело выйдет».)
       Стоит сосредоточиться еще на одном обстоятельстве. Гойя и Достоевский были рождены, жили и творили на двух противоположных окраинах Европы. Люди этих окраин, по тем или иным причинам достигшие высшего уровня духовного развития, вполне были сравнимы со своими коллегами Европы центральной, из Франции, Германии, Англии, Италии. Но положение их коренным образом отличалось от положения их собратьев «центральных»: несоизмеримы были другие уровни — высшие и низшие — внутри тех и других стран. И в Испании, и в России наверху — тонюсенькая пленка культуры, внизу — мощная стихийная магма. Невероятная разность потенциалов, которая, с одной стороны, порождала небывалые протуберанцы духа, превосходившие «образцовые примеры» «образцовых соседей», а с другой — трагическое бессилие взрастить на этой почве, на этой магме, так сказать, слой гумуса, который периодически смывался, стирался, раздавливался, выкорчевывался, как только начинал нарастать…
       А следы встреч Достоевского и Гойи я все-таки нашел. Их три.
       Первый: через В. Гюго.
       В 1862 году в журнале братьев Достоевских «Время» был опубликован русский перевод романа Гюго «Собор Парижской богоматери». Федор Михайлович написал к нему восторженное предисловие («вещь гениальная, могучая»). В романе рисуется странная женщина в полутемной келье-каморке (мать Эсмеральды): «Это был один из тех призраков, наполовину погруженных во мрак, наполовину залитых светом, которых видишь либо во сне, либо на полотнах Гойи…».
       Смешение сновидений с явью, тьмы со светом — лейтмотив и живописи Гойи, и прозы Достоевского, художественная атмосфера их произведений. И, возможно, Достоевский, бывший еще и гениальным читателем, не просто скользнул по этим строчкам, но и остановился на миг, впился в них и не мог не обжечься ими, не мог не почувствовать нечто свое, родное, куда влетело вдруг и вылетело странное короткое имя — Гойя, как крик, как зов…
       След второй: через «Дон Кихота».
       Вот малоизвестный рисунок Гойи — Дон Кихот (см. на стр. 21).
       Он поразительно выделяется из тысяч портретов героя Сервантеса, созданных другими художниками. Это в известном смысле и художественный автопортрет самого Гойи. Сравните его с автопортретом художника из «Капричос» (43-й офорт: «Сон разума порождает чудовищ» — см на стр. 20). И здесь, и там над головами героя роятся поразительно схожие бестии. Кстати, у Гойи был замысел создать целую серию «Сновидения Дон Кихота».
       Достоевский же в «Идиоте» так пишет о своем главном герое, князе Мышкине: «Тот же Дон Кихот, но только серьезный, а не комический…». Поразительно! Как будто писатель смотрит на этот портрет.
       И еще Достоевский о «Дон Кихоте»: «Во всем мире нет глубже и сильнее этого сочинения. Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли, это самая горькая ирония, которую только мог выразить человек, и если б кончилась земля и спросили там где-нибудь людей: «Что вы, поняли ли вашу жизнь на земле и что об ней заключили?» — то человек мог бы молча подать Дон Кихота: «Вот мое заключение о жизни — и можете ли вы за него судить меня?». Эту самую грустную из книг не забудет взять с собою человек на последний суд Божий. Он укажет на сообщенную в ней глубочайшую и роковую тайну человека и человечества…».
       Я подсчитал: Достоевский обращался к «Дон Кихоту» 34 раза. Он почти всю жизнь встречался с Гойей за страницами этого романа.
       Дон Кихот жил и в самом Достоевском. Вот ведь как получилось, слава Богу: русский из русских, допускавший — не так уж редко — обидные словечки в адрес других национальностей, православный из православных, как только не поносивший католичество, — вдруг в восторге от испанского еврея католика Сервантеса и готов вдохновенно идти с этой испано-еврейско-католической ВСЕМИРНОЙ книгой ТУДА, на Божий суд. Вот и оказывается, что истинная, чистая, красивая любовь сильнее, проницательнее всех и всяких предвзятостей, ослеплений и некрасивостей. И поверишь хоть на мгновение: «Красота мир спасет», а «Некрасивость убьет» (тоже ведь его, Достоевского, слова).
       Встреча третья: через Ахматову. Для меня — самая счастливая, вдохновляющая и давно предчувствуемая.
       Эта встреча тоже литературная, точнее — поэтическая: на страницах «Поэмы без героя». Автора навещают ночные гости. Вот «Владыка Мрака», гетевский Мефистофель, персонаж с хвостом, спрятанным за фалдами:
       
       Маска это, череп, лицо ли –
       Выражение злобной боли,
       Что лишь Гойя мог передать…
       
       Дальше:
       
       Крик петуший нам только снится,
       За окошком Нева дымится,
       Ночь бездонна — и длится, длится
       Петербургская чертовня…
       
       Наконец, финал всей этой чертовни:
       
       И царицей Авдотьей заклятый,
       Достоевский и бесноватый
       Город в свой уходил туман…
       
       И всегда в духоте морозной,
       Предвоенной, блудной и грозной,
       Жил какой-то будущий гул.
       
       Но тогда он был слышен глуше,
       Он почти не тревожил уши
       И в сугробах невских тонул.
       
       Словно в зеркале страшной ночи,
       И беснуется, и не хочет
       Узнавать себя человек…
       
       А по набережной легендарной
       Приближался не календарный
       Настоящий Двадцатый Век.
       
       Вот в каком духовном поле углядела и свела Ахматова Гойю и Достоевского. Вот кто первым зажег эти две звезды и поставил их — рядом, в небе искусства. И это в их зеркале сильнее всего беснуется и не хочет узнавать себя человек. А не узнает — так и сгинет…
       Сопоставляя Достоевского и Гойю, конечно, чувствуешь приращение духовных сил, но одновременно и еще сильнее — свою ограниченность. Одному человеку эта задача не по силам. Она может решаться только в общей радости и тревоге, в спасительном со-трудничестве и добром
       со-ревновании. И чем больше работаешь, тем больше убеждаешься с горечью и смехом, насколько неосторожно претенциозны, насколько неосознанно самодовольны и глупы те «отметки», те «баллы», которые часто выставляются таким людям, как Достоевский и Гойя: «Они — наши современники…». Будто награждают их за то, что они доросли наконец до нас… Да нам самим бы еще к ним подрастать и подрастать.
       ...Между прочим, в 1770 году, когда Гойя был в Риме, русский посол в Италии предложил ему стать придворным художником Императрицы Екатерины II. Но Бог судил иначе. Согласись Гойя, он угодил бы как раз к пугачевской мясорубке и к проводам Радищева в Сибирь. Зато гойевский «Титан» объявился в России спустя ровно 120 лет на другую резню — в образе кустодиевского «Триумфатора-Большевика».
       
       P.S. Из области утопии: а славно было б, если бы 30 марта президент наш поздравил Испанию с днем рождения Гойи.
       
       Юрий КАРЯКИН, специально для «Новой», Переделкино
     
       
       От редакции:
       Возможно, было бы плодотворным провести в этом году международную конференцию на тему «Гойя и Достоевский». Редакция нашей газеты готова содействовать таким инициативам.
       
       
30.03.2006
       

Обсудить на форуме





Производство и доставка питьевой воды

Translate to...
№ 23
30 марта 2006 г.

Подробности
Накануне выборов в Калининградской области милиция похитила тираж газеты «Новые колеса»

Армия
Главком ВВ МВД: В Чечне служат новобранцы? Не может быть!

Террор
В Думе — новый пакет антитеррористических поправок

Кавказский узел
Деньги на пороховую бочку. Басаева финансировали: Березовский, МВД и ФСБ

Уволенный министр внутренних дел Кабардино-Балкарии снова призван во власть

Цена закона
Дума готовит закон об икорном бизнесе

Медицина
Медицинская реформа приносит первые результаты: молодые переучиваются на терапевтов

За рулем
Законодатель с мигалкой продвигается быстрее законопроекта

Плата за жульё
За вашу и нашу поправку. Есть реальная возможность облегчить квартирный вопрос

Администрация Майкопа перебрала денег

Власть и деньги
Грызлов победил инфляцию!

Экономика
Греф представил Чубайса к Нобелевской премии

Проспект Медиа
Покупая акции НТВ, ТНТ и «Эха Москвы», «Газпром» «консолидирует медиаактивы»

Четвертая власть
Жертвы СМИ прошлой недели

Отдельный разговор
Суд остановил игру в монополию. «Почта России» проиграла

Читатели «Новой» — о работе почты

Почта Татарстана едва не стала суверенной

Инострания
Температуру общественного мнения приходится измерять полиции

Мир и мы
Иноземцы увидят нашу родину сверху

Специальный репортаж
Птичий хрип и китайская грамота. Как мы вместо опыта перенимаем чужие ошибки

Тупики СНГ
Российские димпломаты в открытую подыгрывают президенту Беларуси

Посольство «жует сопли»

Кто избран президентом Белоруссии?

Краiна Мрiй
Ющенко придется юлить. Чтобы не обидеть ни Тимошенко, ни Януковича

Украинцы пошли на перемены

Регионы
«Медведи» посадили своего мэра

Директора школы оштрафовали за избыток патриотизма

Отделение связи
Александр Городницкий: А еще Окуджаву считали японским шпионом

Открытое письмо сотрудников РАН по поводу уголовного дела Оскара Кайбышева

Милосердие
Всенародная акция «Горячее сердце офиса»

Телеревизор
Виктор Мизиано: Из сочетания косности и прикола не выйдет ничего хорошего

Кинобудка
Неснятое кино. Режиссер С. Соловьев в XIX веке встретился с А. Карениной

Культурный слой
Может быть, с массовой культурой не надо бороться, а стоит ей помочь?

Год Гойи и Достоевского

Библиотека
Выставка достижений «Русской мысли»

Сектор глаза
Омские художники мечтают жить в несуществующих странах

Наши даты
Станислав Лем. Великая фантастика начиналась с детской фантазии

Музыкальная жизнь
Специальный репортаж с концертов Depeche Mode в Вильнюсе и Москве

К сведению…
«Элитная дивизия». Уточнение

АРХИВ ЗА 2006 ГОД
98 97 96
95 94 93 92 91 90 89 88
87 86 85 84 83 82 81 80
79 78 77 76 75 74 73 72
71 70 69 68 67 66 65 64
63 62 61 60 59 58 57 56
55 54 53 52 51 50 49 48
47 46 45 44 43 42 41-40
39 38 37 36 35 34 ЧН 33
32-31 30 29 28 27 26 25
24 23 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12-11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

RSS

«НОВАЯ ГАЗЕТА»
В ПИТЕРЕ, РЯЗАНИ,
И КРАСНОДАРЕ


МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ





   

2006 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.RuRambler's Top100

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100