NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВУХ ЖЕНЩИН НА СВИДАНИЕ
Репортаж в письмах по дороге в Краснокаменск и обратно
       
(Фото — PhotoXPress / ИД "Секрет фирмы", Наталья Медведева)
   
       
Когда я вернулась из Краснокаменска и мы с тобой встретились в том маленьком уютном ресторанчике, мне показалось, что я рассказала тебе абсолютно всё о своей командировке, но почти сразу спохватилась, что и об этом забыла, и о том… Отсюда — идея письма.
       Так вот: это было путешествие двух очень достойных, очень любящих и очень выдержанных женщин — мамы и жены. Это было именно их путешествие. Тяжелое, печальное, волнующее. А мы — те, кто был рядом, — были просто рядом. Не более того.
       Ты, конечно, можешь придраться к словам и сказать, например, что «поездка» была бы уместнее, чем «путешествие». Но я настаиваю: именно путешествие. И вот в каком смысле.
       «Всякое путешествие — это уход, побег, высвобождение из пут социума, поиск новой территории. Но перед нами русское путешествие: без возможности внешнего побега — и оно требует освобождаться от того, что громоздится вокруг тебя и что, по мнению большинства, незыблемо и неотменимо, нравится тебе или нет».
       
Чита. Вокзал. Мама. (Фото — ИТАР-ТАСС)       Шить сарафаны?
       Марина Филипповна Ходорковская в это путешествие начала собираться еще в сентябре прошлого года, когда Мосгорсуд огласил свой приговор: восемь лет в колонии общего режима, а может, еще раньше, когда шестнадцать лет назад сын впервые сказал ей, что решил заняться бизнесом, а она сказала: «Миша! Тебя же посадят!», а он сказал: «Ты что, мама! Сейчас другое время»; но она все равно ему не поверила и все эти шестнадцать лет каждое утро, едва проснувшись, включала телевизор и боялась, что услышит оттуда эту весть про своего единственного сына; и только однажды, 25 октября 2003 года, не успела рано утром включить телевизор, ее разбудил телефонный звонок, и чей-то голос (теперь она и не помнит, чей именно) сказал: «Мишу арестовали».
       В октябре прошлого года в колонию города Краснокаменска Читинской области на свидание ездила его жена Инна. А потом стала собираться в дорогу и Марина Филипповна. Свидание должно было — по закону — состояться 30 января с.г. Но его все откладывали и откладывали: «Из-за ремонта в колонии». (Забегая вперед, скажу: ремонт в общежитии для свиданий действительно сделали.)
       Периодически М.Ф. мне сообщала: вот купила унты. Или: посмотрите, какие у меня есть очень теплые дубленистые варежки. А потом, когда свидание все затягивалось и затягивалось, сказала, усмехаясь: чувствую, унты не пригодятся, сарафаны надо шить!
       
Чита. Вокзал. Жена. (Фото — ИТАР-ТАСС)       Как всё совпало
       Но в субботу, 25 февраля с.г., поздно ночью самолет с мамой, женой, адвокатом Антоном Дрелем и другими сопровождающими лицами все-таки взял курс на Читу. Была в том самолете и я.
       Мы летели всю ночь, но почти не спали. Нет, немножко все-таки спали. Только М.Ф. бодрствовала. Ходила по салону, смущенно объясняя, что не привыкла сидеть, ей легче быть на ногах, и умудрялась-таки находить себе занятие во время этого восьмичасового перелета: то плед на ком-то из спящих поправит, то упавшую на пол чью-то книжку поднимет.
       Часов в пять утра самолет дозаправлялся в Новосибирске. Мы проснулись, и Инна сказала, что, когда она летела на первое свидание с мужем, самолет тоже дозаправлялся в Новосибирске, и это опять же было пять утра, но так совпало, что это было еще и 25 октября, то есть ровно два года спустя, когда здесь, в Новосибирске, тоже в пять утра, арестовали ее мужа. Потом, на обратном пути, я спросила Инну: можно написать об этом, и она сказала: конечно, можно, я до сих пор удивляюсь, как это было, как совпало, день в день, час в час.
       
       В поезде
       Потом был поезд Чита—Краснокаменск. Шел четырнадцать часов.
       Мы тихо разговаривали под стук колес, и Марина Филипповна призналась: много ночей уже не спит ни одной минуты, снотворные не принимает, не хочет привыкать к ним, а сам по себе сон никак не идет, и она все эти долгие ночи подряд думает и думает о том же, что и днем, об одном и том же.
       А еще в этом поезде М.Ф. рассказывала мне о своем сыне, о его детстве. Просто так, как бы свой внутренний монолог продолжая. Это было не интервью, а очень личное.
       Но об одном эпизоде — с разрешения Марины Филипповны — я все-таки расскажу.
       Когда Борис Моисеевич и Марина Филипповна были совсем молодыми, а их сын маленьким, они любили семьей путешествовать. Позже, когда у сестры Б.М. появилась машина, много ездили по стране, а до этого, когда ни машины, ни денег не было, просто садились на ВДНХ в автобус № 503 и ехали к Пироговскому водохранилищу. И вот как-то их семилетний сын сидел на берегу в лодке без весел, играл, а лодка взяла и тихо поплыла… Потом М.Ф. и Б.М. рассказывал один старый рыбак: «Ловлю рыбу и вдруг вижу, как маленький мальчик на середине этого большого водоема собирается выпрыгнуть из лодки и плыть к берегу. Я испугался. Не знал, конечно, что он умеет плавать, но дело даже не в этом, а в том, что по водохранилищу, как вы видели, беспрестанно ходят пароходы, и он запросто мог бы попасть под них. Ну я взял его лодку на буксир и привез к берегу…». Родители спросили сына: «Как ты мог? Ты что, совсем не боялся?». Семилетний мальчик пожал плечами и сказал абсолютно по-взрослому: «Ну, я рассчитал расстояние до берега, рассчитал свои силы и понял, что доплыву».
       И вот в поезде Чита—Краснокаменск М.Ф. комментирует: «Он прикинул, что доплывет. Рассчитал свои силы. А — пароходы?».
       
       Железная дверь
       Когда мы приехали в Краснокаменск, часть из нас отправилась в гостиницу, а Марина Филипповна, Инна и адвокаты — на съемную квартиру. (Инна сняла еще прошлой осенью для себя и адвокатов.)
       На другой день, с утра, М.Ф. и Инна отправились в колонию на свидание. Кстати, они до последней минуты не знали, разрешат это свидание или нет, и Михаил Борисович Ходорковский (по ту сторону шлагбаума) этого не знал. Напряжение было страшное.
       Свидание дали.
       Марине Филипповне — на четыре часа, Инне — как и положено — на три дня. Кстати, М.Ф. и дольше могла бы пообщаться с сыном, но сама не захотела, надо же оставить их наедине.
       Потом Марина Филипповна расскажет мне о первых своих впечатлениях.
       «Когда мы с Инной зашли в колонию и за нами захлопнулась входная железная дверь, оказалось, что до другой железной двери идти довольно далеко, а мы одни в замкнутом пространстве, безлюдном помещении, и у нас тяжелые сумки (еды, правда, только на три дня свидания можно брать, с собой в барак Мише больше двух килограммов нельзя уносить); так вот: я хватаюсь за одну сумку, пытаюсь ее приподнять, Инна у меня ее выхватывает, боится, чтобы я не надорвалась, ну я — за другую сумку, мы начинаем их тащить… И тут открывается вторая железная дверь, и к нам идут работники колонии и дежурные по общежитию, где должно проходить свидание, они здороваются, выхватывают у нас эти сумки, помогают донести до общежития. Нет, не суетливо, не услужливо, а как-то с уважением, с сочувствием. Почему-то это на меня так подействовало… Я про себя знаю, Миша знает, да все уже, наверное, знают: я — железная. А тут не выдержала и заплакала. Вроде бы ничего особенного, простой человеческий жест, ну, подумаешь, сумки помогли поднести…».
       
       Священники
       Итак, Инна на три дня осталась в колонии, Марина Филипповна, уже немного придя в себя, ходит по городу, заглянет в книжный магазин, посетит краеведческий музей, пообедает в кафе холодными блинами (Масленица!), а я знакомлюсь с разными людьми, чтобы написать отдельно о Краснокаменске. У каждого из нас на эти три дня — своя жизнь, свои заботы и задачи. И только в одно место мы с М.Ф. еще в Москве предполагали вместе пойти — в церковь, к отцу Сергию. Но мы предполагаем, а Бог располагает. Впрочем, Бог тут явно ни при чем.
       В Москве, собираясь в дорогу, мы еще не знали, что отца Сергия в Краснокаменске уже нет. Буквально накануне нашего приезда (опять совпадение?) его перевели в горно-таежное село Красный Чикой, за тысячу километров от Краснокаменска. Случилось это 22 февраля с.г., а мы вылетели из Москвы в Читу, как ты помнишь, 25 февраля. Интервью с отцом Сергием вывешено на сайте пресс-центра Михаила Ходорковского, многие уже, наверное, прочли, но я напомню суть происшедшего.
       Отец Сергий пробыл священником в Краснокаменске шесть лет. Построил (не только он один, конечно, строил) новый красивый храм. И его за это даже наградили. Отец Сергий сам в свое время сидел. За диссидентство. И понятно, что, как только в Краснокаменск привезли Ходорковского, отец Сергий тотчас же встретился с ним, они долго разговаривали. По словам отца Сергия, это была одна-единственная встреча. Больше батюшку в колонию не пустили.
       Михаил Ходорковский отцу Сергию сразу понравился. Он сказал о нем: «Добрый человек». И еще сказал: «Во всем его обращении чувствуется интеллект». К тому же батюшка назвал Ходорковского «политическим заключенным» и отказался освящать административное здание колонии. Объяснил: «Я отказался, потому что пришлось бы благословить те муки, которые Михаил Борисович претерпевает там, за решеткой».
       Короче, наказали батюшку. Хотели вообще сана лишить, но, слава Богу, не решились. По словам отца Сергия, у него состоялась беседа с епископом Читинским и Забайкальским Евстафием: «Мне было заявлено, что я как священник не должен лезть в политику. Мне дали понять, что моими действиями недовольны в Московской Патриархии…».
       Сам отец Сергий ни о чем не жалеет: «Господь послал мне испытание. Я тихо-мирно служил, и тут присылают политического заключенного. Промолчит батюшка или нет? Я сделал все по совести. Если сейчас снова пришлось бы делать выбор, поступил бы так же». А вот Михаил Ходорковский, по словам мамы, глубоко сожалеет о том, что из-за него невинно пострадал священник, чувствует и переживает свою вину.
       А из Красного Чикоя в Краснокаменск перевели другого батюшку — отца Валерия.
       Заканчивая эту главку, хочу рассказать тебе, как меня встретили в церкви. Не успеваю представиться, как женщина в церковной лавке начинает на меня кричать: «А-а, это вы, журналисты, нашего прежнего батюшку «съели»?». Тут я стала уходить (без обид, кстати, ведь отчасти отец Сергий и правда из-за интервью своих пострадал), но женщина вдруг сменила гнев на милость и буквально за руки меня удержала и привела к отцу Валерию, бормоча по дороге: «Ну ладно, не обижайтесь, понимаем — работа у вас такая, так идите работайте, только молитву вслух перед тем, как войти к батюшке, прочитайте…».
       Об отце Валерии я расскажу в своей заметке о Краснокаменске, пока только отмечу: от меня как от журналиста он не шарахнулся. Мы говорили минут сорок. Обо всем. В том числе и о Ходорковском.
       В колонии отец Валерий еще не был.
       
       Адвокат Терехова
       Я помню, что тебя очень интересовала местный адвокат Ходорковского — Наталья Юрьевна Терехова. Я познакомилась с ней. Молодая обаятельная женщина. С любовью рассказывала мне о Краснокаменске, она здесь выросла, но об этом, как ты сам понимаешь, — опять же в следующей публикации. А пока — о Ходорковском.
       «Держится Михаил Борисович замечательно. Конечно, смена настроений у него бывает, но нет такого, чтобы сидел с каменным лицом или впал в уныние. Физически он здоров. А интеллектуальный темп у него просто бешеный. Постоянно мысль работает. Поэтому с ним очень интересно. Он много читает и газет, и книг. И я от него столько узнаю! Нет, о политике мы не говорим. Но он подробно меня о Краснокаменске расспрашивает. Его наш город интересует (с гордостью подчеркивает. — З.Е.): как живет? чем живет? что за люди? Ни разу в городе не был, ни минуты, а мне кажется, много уже о нем знает.
       На суде* знаете, что меня больше всего поразило? Свидетели с нашей стороны были осужденные (а кем они еще могли быть?). Причем такие, у кого длительные сроки. Но никто из них не покривил душой. Все как один дали четкие показания в пользу Михаила Борисовича. Это меня так удивило! Задавая вопросы заключенным, я не знала, конечно, заранее, что и как они будут отвечать. Но они, повторяю, дали такие показания, что суду ничего не оставалось, как вынести решение в нашу пользу. Нет, это не моя заслуга. Дело выиграл сам Ходорковский. Это он так себя ведет здесь, что вызывает уважение.
       …Я давно живу в Краснокаменске. И работы у меня здесь всегда было много. Но я никогда — абсолютно ни-ког-да! — не сталкивалась с тем, с чем пришлось столкнуться в этом деле. Несколько раз при входе в колонию меня совершенно унизительным образом обыскивали: раздевали до нижнего белья, копались в моих личных бумагах. Однако это удалось пресечь, отстоять свои права. Сейчас досматривают, но в рамках закона. А прежде — обыскивали. Так вот: я на своем опыте убедилась, что контроль и надзор в отношении Ходорковского на несколько уровней жестче, чем к другим заключенным.
       Хотя, повторяю, меня удивляет и радует, что сами осужденные относятся к Михаилу Борисовичу уважительно. Никаких кличек, даже по фамилии не называют. Но опять же: это как он к ним, так и они к нему. Они же тоже люди и видят: он замороженных омаров себе не требует, ест то же, что и все, на привилегии или поблажки не претендует».
       
       «Мы вместе»
       В пятницу, 3 марта с.г., в 10 утра Инна Ходорковская покинула колонию. В 14.00 она приехала в гостиницу на пресс-конференцию. (Журналистов было много, особенно иностранных.)
       А уже в 19.00 того же дня мы уезжали из Краснокаменска.
       На пресс-конференции Инну спросили: «Какое впечатление при встрече произвел на вас муж?». Она на минуту задумалась, а потом сказала: «Нет, он не изменился. Только поседел еще больше». А когда спросили: «Руководство колонии без особого зверства отнеслось к вашему визиту?», Инна ответила строго и твердо: «Без зверства, тем более без особого. И рвения вообще не было. Есть порядок. Есть закон. Все происходило так, как требуют закон и порядок». (Я услышала чей-то комментарий: «Здорово ее накрутили». А по-моему, она была искренна.) «Чем вы кормили мужа?» — «Тем, что принесла. А один раз на новой отремонтированной кухне (в общежитии для свиданий. — З.Е.) мы вместе с ним жарили картошку». — «Вашего мужа называют декабристом. А вы чувствуете себя декабристкой?». Инна (очень сдержанно): «В данной ситуации я не могу себя с кем-либо сравнивать. История наша еще не закончена. Я не знаю, что нас ждет». — «Вы готовы переехать сюда жить?» — «Я готова переехать к мужу, если он будет на поселении. А иначе — какой смысл? Свидания все равно дают раз в три месяца». — «Появился ли у вашего мужа страх? И чего ему сейчас больше всего не хватает?» — «Страха нет. Есть желание полноценного диалога с обществом, с единомышленниками. Диалога не как права, а как обязанности. Человек — любой — обязан быть в диалоге с людьми». И последний вопрос: «Что сказал вам муж, расставаясь?». Инна (помолчав): «Он сказал: «Мы вместе. Мы опять вместе».
       
       Токвилль с Фукуямой
       Кстати, о диалоге с людьми и об интеллектуальном голоде.
       Адвокат Антон Дрель (это его пятая поездка в Краснокаменск) рассказал: Ходорковскому очень важно обсуждать с кем-то книги, которые он читает. И он просто силой заставляет Дреля читать те же книжки. «И что же это за книжки?» — спросила я. Антон (почти жалобно): «Ну последний раз это был Фукуяма». И через какое-то время, вспомнив: «А перед Новым годом — Токвилль». (Последняя фраза прозвучала еще более жалобно, чем первая.)
       
       Опять — поезд
       И вот — опять поезд. Теперь Краснокаменск — Чита.
       Мы пьем чай, и я наконец (впервые за всю неделю) включаю диктофон. Опять — ночь, стук колес, поезд чаще стоит, чем едет, за окном та же голая малоснежная степь, за ней — сопки. У М.Ф. в глазах — слезы: «Я все понимаю: мне надо уезжать, дома — Борис Моисеевич, один, болеет. Но, Господи, такое ощущение, что я сына тут бросаю…». Эти слова мне, пожалуй, и без записи не забыть.
       Но через какое-то время она уже спокойна и хладнокровна.
       «Так вот: когда мы прошли те две железные двери, нас досмотрели — по закону, но очень корректно, спросили, какие лекарства у нас, мы сказали; валидол мне разрешили взять с собой, а о лекарствах, которые были нужны жене, сказали, что они будут находиться на посту, у дежурной, и если Инна плохо себя почувствует, она может обратиться к дежурной и взять таблетки; нет, этот пост был недалеко, просто в конце коридора общежития.
       Да, общежитие для встреч, я уже вам говорила, действительно отремонтировали — кстати, очень прилично: красивые обои, хорошая мебель; две маленькие комнатки: в одной — диван, два кресла и стол, в другой — двуспальная кровать, тумбочка и шкаф. Да, еще нам дали чайник электрический, так что мы могли там пить чай… А в конце коридора большая кухня, две плиты, посуда, две раковины, и еще дальше по коридору два душа и два туалета.
       Миша пришел через пятнадцать минут. Был одет в черные брюки из хлопчатобумажной ткани, похожей на джинсы, водолазку и черный жилет, на ногах — кроссовки. Выглядит лучше, чем в «Матросской Тишине», потому что прогулки два раза в день. Отбой — в 10 часов вечера, подъем — в 6 утра.
       Я заранее записала для себя все вопросы к нему, чтобы не забыть что-нибудь важное. Но он сказал: подожди, сначала я все расскажу, а потом, если тебе будет что-то непонятно, спросишь. И четко, ясно стал рассказывать. И почти на все мои вопросы этим своим рассказом ответил. Хотя я, конечно, его перебивала, но разговор состоялся. Ну, потом расспрашивал, естественно, о домашних делах. Я отвечала и показывала ему фотографии — отца, детей и «из жизни лицея». Про лицей, конечно, он много расспрашивал, как там идут дела, есть ли хоть какая-то возможность добирать туда детей? Ну про наше с отцом здоровье, конечно, в первую очередь». Долгая пауза. И дальше — с улыбкой: «А выслушав мои заранее заготовленные вопросы о еде и быте в колонии, отверг их все сразу, списком, строго мне сказав: «Это не главные вопросы». И я почувствовала себя, как на производственном совещании в «ЮКОСе». (Уже в Москве один соратник Ходорковского мне объяснил, какие именно совещания имела в виду М.Ф. По понедельникам Ходорковский собирал у себя в кабинете «ближний круг», были накрыты столы с хорошей едой, но никто к этой еде не мог прикоснуться. Потому что Михаил Борисович своим тихим-тихим голосом устраивал такой «разбор полетов»… Короче, эти производственные совещания в «ЮКОСе» назывались «язвенными обедами».)
       
       Почти почетный караул
       И вот — утро, суббота, Чита, железнодорожный вокзал. У вагона нас встречают несколько местных журналистов. Мне кажется, у них испуганные лица. Не сразу понимаю, в чем дело. Потом доходит: у нашего вагона собралась (как бы невзначай, понимаешь?) целая толпа милиционеров. Они не разрешают журналистам фотографировать, говорят: «Не положено! Секретный объект!». «Что секретный объект? — удивляемся мы. — Наш вагон или вокзал?». «Не положено!» — повторяют опять милиционеры, но уже не хором, а как-то вразнобой…
       Мы берем такси и едем в аэропорт. Таксист спрашивает нас с Мариной Филипповной: «А вы видели там на вокзале жену Ходорковского?». «Нет», — отвечаем мы. «Ну да, она к нам уже приезжала и вот опять», — с важностью рассказывает таксист. «А вы ее видели?» — спрашивает таксиста М.Ф. «Да, конечно. А как же вы-то пропустили?».
       
       Он не сломлен
       В самолете ко мне подсаживается Инна. Я опять пытаюсь включить диктофон, но куда ему, бедному японскому «Панасонику», конкурировать с гулом отечественного лайнера. Открываю блокнот. Инна говорит тихо, медленно, как будто что-то перебирает в памяти.
       «В колонии его называют «Борисыч». И на «Вы». Сидят там ребята молодые. Такие — реально молоденькие. Лет по двадцать или чуть побольше. Многие из них не то что в Москве, в Чите никогда не были. Отношение с их стороны доброжелательное. Только доброжелательное. За советом ходят, просто за разговором. Он выслушивает. Помогает, если может. И к каждому уважительно относится. Есть такие, которые даже читать и писать не умеют. Но для него это не важно, а важно то, что они — люди. И он говорит: хорошие люди. Еще в «Матросской Тишине» сказал: «Плохих людей я здесь не встречал». То же — и в колонии. Так что никто его там за этого… ну «типа олигарха», не держит. Хотя, конечно, он для них… нет, не то чтобы чуждый элемент, а такой, знаете, на грани инопланетянина. Они смотрят, как он говорит, как ходит, как ест. Он все время у них на виду. Но это его не смущает. Привык.
       Да, всю колонию из-за него перевернули. Для тех, кто там сидит, с его появлением плюсов стало меньше, чем минусов. Вместе с ним в колонию ворвалась какая-то новая волна. И, боюсь, их тоже этой волной сносит.
       В бытовом плане ему даже проще, чем остальным. На все мои вопросы о еде и быте отвечал неизменно: «Да все нормально!». То есть в этом плане его ничто не напрягает. Я уже не раз говорила: дорогостоящих привычек у него не было и нет. Мы всегда жили скромно. Если и дарили ему когда-нибудь дорогие часы, так он их не носил. А в колонию мы привезли ему такие, знаете, дешевые часы Cassiо, и он радовался им, как ребенок игрушке. И знаете, почему? Не потому, что часы. А потому, что в них есть калькулятор. Это ему для работы нужно. Кстати, он всякую технику очень-очень любит.
       Варежки уже не шьет. Газеты доходят не сразу. Книжек, которые я ему высылаю в огромных количествах, ждет очень подолгу. И именно это — его основное мучение. У него нет интеллектуальной пищи, понимаете? А он привык быть все время в работе. И именно — в умственной. Вот этого ему там больше всего сегодня не хватает. Он же очень деятельный человек. И ум у него — деятельный. Поэтому без умственной деятельности ему тяжело.
       Чем бы хотел там заниматься? Он много чего предлагает. Например, преподавать зэкам какие-то предметы. От химии до истории. По школьной программе, по какой-то другой. Или вот: учить азам бизнеса. Эти же ребята выходят из колонии, и им абсолютно нечем заняться. Они ничего не умеют, ничего не знают. И никому не нужны. Им трудно устроиться на работу. И — в жизни. Вот он и хотел бы как-то помочь. Научить, например, как построить свое дело. Пусть самый мелкий бизнес, но какой-то свой, где человек мог бы себя реализовать, и ни от кого не зависеть, и рассчитывать только на собственные силы. Причем он мог бы преподавать это открыто, ни от кого не таясь, — пусть проверяют, контролируют, слушают. Никакой крамолы, никакой политики. Просто — бизнес. Поймите правильно, не гуру каким-то он хочет быть, не учителем жизни. И даже не претендует на все сразу. Так вопрос сегодня не стоит. Хоть бы что-нибудь разрешили делать. Хоть бы чем-то заняться. Но ничем не дают. Все решается… Где-то… И так медленно, медленно. Все идет очень медленно, понимаете? И пока — тишина. Полный вакуум.
       Но! Он не только ждет. Он двигается. Он отстаивает свое право на деятельное существование. И просто так, сложа руки, сидеть не будет. Он рискует? Конечно, рискует…
       Но — действует.
       Даже в минуты бездействия.
       Потому что все время думает, размышляет, пишет.
       Я теперь часто слышу, что он очень жестко, даже жестоко выстраивал свой бизнес. И что человеком был жестким. Но бизнес — он сам по себе жесткий. И когда им занимаешься, ты не можешь быть не жестким. Ты должен очень внятно, очень определенно, очень четко отдавать себе отчет в том, что ты делаешь и говоришь. И в бизнесе он был именно таким. Но в жизни — другим. По жизни он мягкий, компанейский, юморной. И в наших дружеских компаниях никого и никогда не «отстраивал». Понимаете, он вообще не смешивал бизнес и частное пространство жизни. Чтобы в частной жизни вдруг начал кого-то «строить», корчить из себя начальника? Да никогда такого не было! Ни-ког-да! И сейчас нет. Поэтому с ребятами в колонии у него сложились такие отношения. При всей их несхожести он на равных с ними, они — с ним. И если бы они с его стороны почувствовали фальшь — ему бы так не доверяли.
       Мы говорили с ним взахлеб, обо всем сразу. Какого-то четкого плана разговора у нас, конечно, не было. Если его что-то заинтересовывало — углублялись. Если не очень — пролетали мимо. Оттого, что он сейчас находится в замкнутом пространстве, какая-то географическая ностальгия (смеется. — З.Е.) не появилась. Вот нет: ах, эта улица, это дерево, этот поворот — как они там без меня? как хочется это увидеть! Ничего подобного.
       Его интересуют люди. И только — люди. Он жадно расспрашивал: а как тот человек, а как этот… И вообще: как живут люди. Просто люди. Как у них идут дела — хорошо, плохо…
       Наши дети его очень заботят. Их фотографии мне разрешили с собой взять и ему показать. А вот письмо четырнадцатилетней дочери Насти — почему-то нет.
       Об уране мы не говорили ни слова. Ни он. Ни я.
       Если сравнивать наше первое в колонии свидание (октябрь прошлого года) и нынешнее, то скажу: я плохо помню первое свидание. Он всего десять дней тогда провел в колонии, я только-только приехала. Как-то эмоционально все было мимо, понимаете? И было? Или не было? Я даже сейчас не могу это ощутить. Я была тогда как в тумане. А сейчас все стало уже более реально и более жестко, что ли. Но — определенно. И это, как ни странно… нет, не то чтобы хорошо, но лучше же определенность, чем неизвестность, да? Уже понятно: он сидит. Хронически сидит. И, наверное, это будет долго. Он стал более приземленный — не в смысле потерянности или удрученности — и не опустил руки. Просто и у него, и у меня теперь — никаких иллюзий. Он отдает себе отчет в том, что с ним происходит. Такой очень реальный отчет. Я, конечно, все время думаю: что я могу для него сделать? чем помочь? Но вижу: он не сломлен. И это — главное».
       
       В недавнем интервью журналу CQ Инну Ходорковскую спросили: «Если бы вы имели возможность лично встретиться с президентом Путиным, что бы вы ему сказали?». Ответила коротко и четко: «Просьб и жалоб у меня нет».
       
       …Я смотрю на Инну, потом на Марину Филипповну и вспоминаю, как в Краснокаменске абсолютно разные люди, не сговариваясь и без всяких моих расспросов, говорили мне: «А мы видели по телевизору жену и маму Ходорковского. О-ч-е-н-ь красивые женщины!».
       Телевизор их уже давно не показывает. А надо ж — запомнили.
       
       *
В Краснокаменске состоялся суд, на котором рассматривалось «очередное дело» Михаила Ходорковского (случай, когда поломалась швейная машинка и М.Б. пошел искать мастера-наладчика, и вот за то, что без разрешения покинул свое рабочее место, получил взыскание).
       
       Зоя ЕРОШОК, наш спец. корр., Краснокаменск—Чита—Москва
       
13.03.2006
       

Обсудить на форуме





Производство и доставка питьевой воды

Translate to...
№ 18
13 марта 2006 г.

Специальный репортаж
Репортаж в письмах по дороге в Краснокаменск и обратно

Суд да дело
Россия опять проиграла в Страсбурге

Первые лица
Милошевич не дожил до приговора

Инострания
Сорбонна бузит. Париж под угрозой «красного марта»

Мир и мы
В Кремле попросту распилили алжирский долг

От генерала Бабагинды до Алекса «из Америки»

Власть
Государственная Дума никак не может посадить Путина

Власть и люди
Красноярские элитные особи снимают с себя всякую ответственность

Руководитель частного заводика завалил президента письмами

Власть и деньги
Чиновник держался на честном слове

Новости компаний
Чиновники будут укрупнять госсектор, пока не трудоустроят всех родственников и знакомых

Террор
Бизнесменам придется финансировать антитеррористов

Репортаж с антитеррористических учений в Москве

Расследования
«Хамас» прописан на Рязанском проспекте

Московский наблюдатель
Нападение на «Мерседес» с мигалкой

Правительство Москвы приготовило «ракушки» к принудительному сносу

Финансы
Сбербанк превосходит Российскую Федерацию. По темпам развития

Россия-2008
Договор-2008: кому и с кем договариваться? Часть II

Вместо выборов
Еще один губернатор хочет доверия

Тупики СНГ
Казахстан: Назарбаев во власти мифов

Белорусам надоело смотреть пародию

Беларусь хохочет: «Сябры» спели гимн президенту Лукашенко

Регионы
Буряты не хотят повторить судьбу эвенков

Отдельный разговор
Экологическое расследование: кто перекрывает Амур?

Исторический факт
Список Брежнева. К вопросу о выезде за границу лиц еврейской национальности

Железная дорога как лента Мебиуса

Культурный слой
Дети в Сети: 50 тысяч новых писателей. «Круглый стол» о качестве текстов интернета

Наградной отдел
«Золотое перо» в умелых руках

Реакция
Я бы с вами в иностранную разведку не пошел…

Личное дело
Александр Гаррос. Дурак по собственному желанию

Милосердие
Наши читатели творят чудеса

Спорт
Банкрот против банкрота

Кинобудка
Пацанское кино и приворот эсэмэсками

Сюжеты
Пианист Журавлев делает кассовые сборы Ярославскому вокзалу

Библиотека
Президент России — политический заложник

Ирина Хакамада представила «Sex в большой политике»

АРХИВ ЗА 2006 ГОД
98 97 96
95 94 93 92 91 90 89 88
87 86 85 84 83 82 81 80
79 78 77 76 75 74 73 72
71 70 69 68 67 66 65 64
63 62 61 60 59 58 57 56
55 54 53 52 51 50 49 48
47 46 45 44 43 42 41-40
39 38 37 36 35 34 ЧН 33
32-31 30 29 28 27 26 25
24 23 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12-11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

RSS

«НОВАЯ ГАЗЕТА»
В ПИТЕРЕ, РЯЗАНИ,
И КРАСНОДАРЕ


МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ





   

2006 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.RuRambler's Top100

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100