NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

Юрий РОСТ
СЕРЕБРЯНАЯ МУХА. (CHAMAEMYIDAE)
Реферат

       «Мечтай свои мечты. Опиши их.
Но перед этим проживи их»...
       Надпись на памятнике Самюэля Эллиота Моррисона,
мореплавателя и любителя историй

Виталий Николаевич Танасийчук. (Фото Юрия Роста)       Ученые подозревают, что человек может жить, как ворон, — двести лет. Эта перспектива не пугает меня, но заставляет задуматься: чем бы заняться, ведь запас любопытства и любви не изменится. Не так ли?
       Страсти, метания, открытия, угрызения совести, ощущения потери и радости преодоления останутся позади. На земле, где только страх и войны не переводятся, будут стоять люди, так плотно, что движение, а значит, и общение сильно затруднятся. Им останется в тесном одиночестве вспоминать свою молодость и все еще живых стапятидесяти- или ставосьмидесятилетней давности любимых женщин и молча перерабатывать жиры, белки и углеводы.
       Они не смогут упасть, потому что плотность толпы — шесть человек на квадратный метр — не позволит им. Они будут умирать в атмосфере, которую создадут без участия цветов и травы (им не останется места), как деревья (уничтоженные раньше), высыхая и не пугая никого, потому что естественная кончина — намного позже потери жизни — станет желанной.
       Но желаний их никто учитывать не будет, поскольку за двести лет ученые, молодые и тщеславные, придумают способ достичь успеха в продлении жизни еще лет на сто, и люди будут продолжать обменные процессы в организмах, мешая своей смерти. А править ими будут те же самые негодяи или умельцы, которых двести пятьдесят лет назад они по безрассудству, темноте или умыслу избрали себе в вожди.
       В больших странах еще сохранится простор для ходьбы: утром — в одну сторону, вечером — в другую, чтобы не сталкивались потоки. Продуктивное население естественного возраста ночью будет пробираться мимо спящей стоя толпы к рабочим местам, чтобы трудиться над проблемой продолжения жизни. Все рыбы, птицы и звери будут съедены, и роль мелких насекомых возрастет.
       Тогда-то мир вспомнит замечательного энтомолога Виталия Николаевича Танасийчука, пришедшего полвека назад в Зоологический институт и севшего за небольшой стол у окна, выходящего на непарадные зады стрелки Васильевского острова, рядом с чугунным умывальником, ровесником питерского водопровода. Он и по сей момент, момент написания этого реферата его жизни, изучает и описывает двухмиллиметровую муху, названную им серебрянкой и так и именуемую в научных кругах.
       Из трехсот видов этой самой мухи, обитающей на земле (и к моменту светлого, но тесного завтра имеющей шанс стать кормом для бесконечно долго и агрессивно живущей мировой толпы), чуть не две трети видов открыты Виталием Николаевичем. И кто же, как не он, точно скажет, какие из этих видов безвредные для никак не угасающего организма, а какие внешне совершенно неотличимые от действительных виды — двойники, от которых пользы и вовсе никакой.
       Ведь нет у вас ни микротомного ножа, ни опыта, ни знаний ведущего специалиста Зоологического института, ни умения сделать для определения вида необходимый препарат из гениталий насекомого. Да вы их и не найдете и съедите черт-те что, по малограмотности своей.
       А Танасийчук знает о мухе серебрянке все. Ну, во всяком случае, больше, чем кто бы это ни был в мире. А как он о ней пишет!
       «Глаза у серебрянок крупные, неправильно овальные, между фасетками заметны редкие, мелкие хеты».
       Ах! Поэзия — страсть Виталия Николаевича.
       Впрочем, у него немало и других пристрастий: путешествия, археология, писание книг, фотография, спелеология et setera.
       Писание писем не входит в число увлечений. Просто он их пишет. Среди русских интеллигентов традиционного толка это случалось часто.
       …А ну-ка и я попробую (не претендуя на звание). Просто из приличия (на которое, впрочем, мне тоже претендовать слишком смело):
       
       «Любезный моему сердцу и уму Виталий Николаевич, несравненный Чук! Это я откликаюсь на твои письма, которые получал на протяжении сорока лет нашей дружбы (с тех пор как покинул Питер), на которые никогда не отвечал, а иногда и не распечатывал вовсе, опасаясь упрека за молчание. Но упреков не было. Было радостное возмущение: «Мой дорогой, молчаливый друг!».
       Теперь сподобился написать. Ну и как вместить в текст нашу совместную и твою отдельную жизнь, поражающую постоянством разнообразий?».
       
       
Я сижу на подоконнике в ЗИНе, где Танасийчук проработал пятьдесят лет. В окне — шпиль Петропавловского собора, на который у меня хватило ума когда-то забраться без страховки, чтобы увидеть ангела вблизи еще при жизни, стрелка Васильевского острова, грязноватый снег, прочерченный параллелями трамвайных путей, серая вода Невы в полыньях… Вниз по лестнице — Зоологический музей со скелетом кита, чучелами животных со всего света и, кстати, того самого слона, которого по улицам водили как будто напоказ, — место для встреч серьезных разведчиков. Скажем, у моржа — в полдень.
       А и мы разве не разведываем, каким путем пройти, чтобы избежать болезненных поражений, разве не составляем себе донесения о поджидающих опасностях, разве не пренебрегаем сами этой информацией во имя новых разведок, результатом которых они сами и становятся, разве не терпим провалы, чреватые значительными человеческими потерями, разве не являемся с повинной, чтобы, получив прощение скрыто или явно, вновь вернуться к сладостной интриге поиска… Разве не случается нам при избранном образе чувств вдруг стать двойным агентом и разве не нам судьба, тайным указом приговарившая к долговременному пребыванию на одном месте, оставляет открытым окно для побега и награждает, тоже негласно, любовью, дружбой и дорогой? Разве, разве…
       Итак, у моржа!
       Я встаю с подоконника. Через пять минут бахнет с Петропавловской крепости полуденная пушка. Опаздывать нельзя. Можно вовсе не явиться или прийти не вовремя и даже в другое место. Нельзя встретиться после срока. Тем более если речь идет о свидании с резидентом достойной жизни.
       Мы давно не виделись, но Танасийчук легко узнает меня. В моей руке будет книга о любви. Его книга о его полувековой любви. Он открыл ее людям и дал ей имя: «Двукрылые. Мухи серебрянки».
       
       
Я тоже узнаю по его же книге о его отце и товарищах-студентах, совершивших в начале прошлого века первую русскую экспедицию в дикие места Южной Америки с целью добыть зоологическую, ботаническую и этнографическую коллекции для Российской академии наук. «Пятеро на Рио Парагвай» называется этот увлекательный труд одного порядочного и увлеченного человека о пятерых других.
       — Не о первой русской экспедиции, а второй, — поправит меня Виталий Николаевич. Но я скажу: первой продуктивной. Потому что результатом экспедиции Г.И. Лангсдорфа, организованной Императорской академией наук, была странная тропическая болезнь, лишившая памяти руководителя. Экспедиция не была описана и потерялась в истории.
       Пятеро студентов — зоологи Иван Стрельников, Николай Танасийчук, этнограф и лингвист Генрих Манизер (ученик Щербы и Бодуэна де Куртене), еще один этнограф, Федор Фиельструп, и еще один, Сергей Гейман, — на мизерные средства в феврале 1914 года отправились в Бразилию на Рио Парагвай. Потом перебрались в нетронутые места Боливии, добрались до водопадов Игуасу. Переправились в глубь Парагвая, где жили с индейцами. Часто голодали, терпели лихорадку и обносились до нищеты.
       Через полтора года четверо вернулись в Россию, увлеченную Первой мировой войной. Коллекция была огромна. Этнографы передали в Музей антропологии и этнографии (Кунсткамеру) почти восемьсот предметов, собранных у индейцев, да еще более двухсот — в Московский университет. Зоологи Стрельников и Танасийчук (за долгие месяцы экспедиции так и не перешедшие на «ты») писали в Академию наук: «Всего мы привезли 16 ящиков коллекций (43 пуда) по зоологии, этнографии, ботанике. Было приготовлено 180 птичьих шкурок, 20 млекопитающих. Коллекция насекомых — не менее 15 000 экземпляров…». Пока они разбирали свои сокровища и писали статьи, начались революция и Гражданская война. Танасийчук, окончив университет, стал директором Петроградского зоопарка, писал очерки в журнал «Природа и люди» и обдумывал со Стрельниковым новую экспедицию.
       Зверей кормить было нечем, бумаги для статей не было (он писал на корешках сторублевых акций Каспийского товарищества), крокодилов, чтобы не замерзли, держал в дирекции.
       Проработав пять лет в зоопарке, Николай Парфентьевич отправился ихтиологом на Кольский полуостров, где встретил Веру Стражеву, тоже ихтиолога. Они поженились, и в январе 1928 года у них родился сын Виталий.
       
       
Из этого времени у Виталия Николаевича остались воспоминания: зеленые пологие склоны, ярко-желтые ягоды морошки и серое море. А вот визит на военном катере Сталина и Ворошилова, пришедших на место будущей гавани военного флота, не отложился в памяти юного Танасийчука. Между тем вождям показалось странным, что образованные молодые люди за мелкие деньги сидят в северной глуши и счастливы. Им всегда подозрителен счастливый человек с небольшим достатком. Терпи, страдай, проси, жалуйся, но радуешься зачем? Зачем любишь, кого хочешь, зачем дружишь бесконтрольно? Обидно руководителям.
       Биостанцию разгромили. В «Ленинградской правде» напечатали статью «Осиное гнездо», в которой Николая Танасийчука назвали бывшим белым офицером, хотя он ни в какой армии не служил. Тридцать третий год — времена еще относительно вегетарианские. Возникни дело позже, тройка, куда входил будущий писатель Лев Шейнин, не ограничилась бы тремя годами лагерей, тем более что обе бабушки — из немцев, а один дед, охотник, после службы в лейб-гвардии был егерем великих князей. Правда, другой — из путиловских рабочих, но это добавляло лишь малость хорошего в сомнительную биографию…
       Николай Парфентьевич отбывал срок в Прорвлаге на северо-восточном берегу Каспийского моря. У лагеря были свои рыбные промыслы, и знания ихтиолога пригодились. Он выходил в море разведывать рыбные косяки на небольшом паруснике с черными парусами. Другие не имели права подходить к проклятым властью лагерным рыболовным корабликам с черной меткой.
       
       
Мы истратили много букв, а все еще не добрались до рассказа о Виталии Николаевиче. Хотя и это все о нем. Страна делала биографии, предлагая испытания семьям жестокие или невыносимые, уничтожая последовательно плодоносный слой порядочных, умных, самодеятельных людей. Нравственная пересортица — дьявольская затея. Но любая власть — не от Бога. Что ты, милый, оглядываешься по сторонам с удивлением: откуда они взялись? Оттуда. Из того времени порядка, равенства и братства, по которому ты скучаешь скукой, унаследованной от отцов и дедов.
       А что до меток, черные ли это паруса, серые арестантские робы или звезды героев труда и ордена всяческих степеней, то тут было все откровенно. Свой — чужой. Так было разделено население великого пространства России. И чужими бывали лучшие. Их уничтожали или (чтобы не заразили сомнением) изолировали от так называемого народа, который великий русский писатель, патриот и солдат Виктор Петрович Астафьев назвал «сукой» за беспамятство и безразличность.
       Объявляли: у нас единственный привилегированный класс — дети. Без стеснения. Выдающийся сценограф Давид Боровский рассказал мне о женщине, работавшей в закрытом распределителе, которая отправила новогодние подарки номенклатурных детей в детский дом, а сиротские — на правительственную елку.
       Понятно, кривила она душой, когда ее увольняли с должности: «Вы много работаете на государство и должны пользоваться привилегиями, но дети-то равны?!».
       Ну да, так и было, они были уравнены в правах и возможностях с родителями. Более того, как Христос нес вину за то, что отец его Иосиф, спасая своего сына, не предупредил об известной ему опасности, грозящей другим вифлеемским младенцам, так и дети, выросшие в стране, где и Христос был чужим, платили судьбами и жизнями за родителей. И мера эта была тяжелее и обиднее, потому что на Иосифе была вина, а на их отцах нет. И было тех детей многие тысячи.
       Мой близкий друг кинорежиссер Коля Дроздов рожден и вырос в ссылке, змеелов Юра Орлов — в лагерях, Виталия Танасийчука в 1937 году привезли из Ленинграда, где жил с дедом, на поселение в Астрахань, где было определено жить отцу и куда раньше переехала мать.
       Отец — крупнейший знаток рыбных запасов Каспия — устроился на Волго-Балтийскую рыбохозяйственную станцию. Родители брали Виталия в экспедиции, а с десяти лет он стал бесплатным лаборантом. Дом был набит книгами, к которым он пристрастился. Плавания и чтение породили мечту о путешествиях. И скоро ему представилась возможность отправиться в первое в его жизни путешествие, не похожее на те, о которых он читал. Ссыльных вместе с освобожденными из тюрьмы уголовниками и поволжскими немцами «спецпереселяли» в Казахстан. В двадцатиградусный мороз, на открытых баржах и сухогрузе, по 2000 человек на судне. 300 граммов хлеба в день, одна селедка на троих на три дня пути. Дальше — погрузка в вагоны и месяц пути в Актюбинскую область по железной дороге, вдоль которой выкладывали тела стариков и детей, не выдержавших испытаний.
       Через несколько месяцев семье удалось перебраться на Гурьевскую рыбохозяйственную станцию, оттуда — в Астрахань. Шли на маленьком экспедиционном суденышке. Море было гладкое, как стекло. Виталий полез в багаж и на дне нашел томик Гумилева «Жемчуга», который отец подарил маме на свадьбу. Танасийчук взял стихи, сел на носу и читал, читал, читал. Гумилев для него стал любимым поэтом.
       
       
Теперь Виталий стал лаборантом официальным. Работа давала возможность получать хлебные карточки. Каждую неделю он шел по степи в город за 18 километров их отоваривать, пугая казахов своей юбкой (экономил штаны на зиму) и ружьем. Постепенно втянулся и оборачивался за день туда и обратно…
       
       «Любезный сердцу моему Виталий Николаевич! Помнишь ли ты наше знакомство? В 65-м, наверное, году в коридоре филфака ЛГУ ко мне подошли двое. Один повыше, очкастый, с удивленным приветливым (тогда оно у тебя было такое) лицом, и второй — пониже, помоложе, очень крепкий и решительный, который, не представляясь, сказал:
       — Поехали с нами снимать пещеру Кизил-Коба в Крыму? Камеру достать можешь?
       Я, как ты знаешь, околачивался на Ленинградской телевизионной станции «Горизонт», и мне казалось, что могу снимать хоть чем.
       Ты был опытный спелеолог, а студент геофака, крымчанин Гена Пантюхин, — вообще пещерный волк и хранитель подземной красоты. За сломанный сталактит или вынесенный из «дыры» каменный цветок он один мог начистить лицо целой туристской группе. Не любил вандализм, что поделаешь!
       К нам присоединился младший брат Пантюхина Славик, отважный и нежный мальчик. Через несколько лет он погибнет в горах: выпрыгнет из набитого людьми, сползающего в пропасть грузовика, чтобы руками попытаться удержать машину. И удержит ценой собственной жизни.
       Мы таскали по узким, едва пролазным лабиринтам и огромным залам невероятной красоты танковый аккумулятор весом в 32 кг и посадочную самолетную фару. Жили в палатке под снегом. Каждый день приходилось ходить за шесть километров в деревню заряжать батареи для 16-миллиметровой электрической чешской кинокамеры «Адмира».
       Накопленной жизни у нас было мало, а у тебя побольше лет на десять. Кроме того, ты сделал выбор, хотя нас он и удивлял, — микроскопическаямуха. На всю жизнь. Тогда я не понимал, что у тебя была страсть открывателя и что открытия возможны и ошеломительны в любой области, если ты хочешь их и владеешь предметом. Кто определит влечение твое? Почему оно происходит, чем мотивировано? То, что ты скажешь, будет относиться к тебе, а я спрашиваю про себя, так что можешь не отвечать. Vale».
       …Путешествие в пещеру Кизил-Коба научило меня, кроме всего, быть прощенным друзьями. Это непростая задача — избавиться от зависимости вины. Эта зависимость разрушила не одну счастливую связку.
       Две недели мы, счастливые, как каторжные таскали аккумулятор, свет, камеру. Пантюхины ныряли под сифон в черном подземном озере. Танасийчук прошел пол-экватора (правда, не в юбке и без ружья), заряжая батареи в деревне. Наснимали сталактитов, сталагмитов, подземных галерей и дворцов и видели себя героями телеэкрана, а отданную мной в проявку пленку на телевидении запороли. Всю. Уникальная была съемка, скажу я вам без риска быть опровергнутым.
       Они не сказали мне ни слова и продолжали дружить, живя в разных городах, постоянно обновляя намерение встретиться.
       
       
Мы не так устали, чтобы экономить время на обещаниях. Обещания — это мечты вслух. Прожитые или непрожитые, они порождают общение. А общение — счастье или что-то вроде этого.
       Бог даровал людям любовь, чтобы они разделили ее между мужчиной и женщиной, и дружбу, чтобы утешиться от потери любви в том числе. Неразделенная любовь — возможная нередкость, неразделенная дружба — невозможная нелепость. Дружба — пространство, образованное самими инициаторами процесса, без участия общества. Она — то самое инакочувствие, которое не может быть проконтролировано и достойнейшей из систем. Существуя внутри человека, оно требует скрытой от посторонних работы души, времени и усилий. Это личный, антиобщественный институт отношений, летящий мимо власти, всегда основанной на неприязни к живому.
       
       
Пока я теоретически обосновывал дружбу, которая как раз в том не нуждается, Танасийчук поступил в Саратовский университет, на исторический факультет, поскольку, оказывается, мечтал стать археологом.
       Летом он копал скифские курганы и был счастлив, а осенью, походив в дырявых ботинках по мокрому снегу, слег в больницу. Диагноз был — ревматизм, порок сердца, значит, никогда никакой тяжелой работы. С археологией было покончено. Пролежав несколько месяцев, он вернулся в университет уже на биолого-почвенный факультет аккурат в год разгрома генетики…
       Он жил в общежитии на Цыганке, напротив тюрьмы, где умер великий Вавилов и несколько месяцев на пересылке сидел его отец. Выпускал альтернативную университетскую многотиражку «Сталинец», которая после второго номера была за излишнюю прыткость закрыта. Впрочем, без последствий для редактора и фотографа (в одном лице).
       Танасийчук определил себе основной специальностью энтомологию: и потому, что она была ему по физическим силам, и потому, что наука показалась ему захватывающе интересной, да и белых пятен было достаточно.
       Однажды ему в руки попалась книга И.А. Рубцова «Биологический метод борьбы с вредными насекомыми», и он понял, что существует огромное количество насекомых, которых можно использовать против вредителей, не отравляя природу.
       Танасийчук написал профессору ЗИНа нагловатое письмо: мол, ваш метод мне интересен и, к удивлению, получил ответ с приглашением на практику в Никитский ботанический сад. Там он написал работу «Маслинная моль и ее паразиты». Но моль не стала героиней его жизни. С героиней ему пришлось подождать, потому что, окончив университет и провалив экзамен по истории партии в аспирантуру ЗИНа, Танасийчук нашел место на Грозненской опытной станции в селе Аргун (тогда Колхозное). Чеченцы были выселены, но в горах оставались небольшие отряды, и туда Виталий Николаевич выбирался охотно, пусть и с опаской. Особенности жизни специалиста по защите растений с сачком в Чечне подтолкнули нашего героя сесть за учебники и осенью 1965 года сдать экзамены в аспирантуру Зоологического института Академии наук.
       
       
Есть! Он обрел стол у окна, чугунный умывальник (по левую руку) и предмет Судьбы. Иван Александрович Рубцов предложил аспиранту заняться систематикой маленького (как казалось тогда) семейства двукрылых Chamaemyidae. В СССР было известно несколько видов, в мире — не более трех десятков. Замечательны они тем, что личинки питаются тлями и червецами, вредными для растений. (Вот и биологический метод, о котором думал Танасийчук.) Ну и потом они были красивыми, если рассмотреть.
       И вот он идет, взрослый мужчина, в бывалой штормовке, горных ботинках, и сачком «косит» траву. А потом в закрытой наглухо палатке (чтобы не раздуло) описывает, накалывает и сортирует добычу. Методично и неустанно. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.
       Он искал и находил своих замечательных мух везде. Он открывал и открывал новые виды, объяснял, которых из них разумный человек может применять в борьбе с тлей. Без химии, без вреда. Естественным путем.
       Танасийчук этим естественным путем шел сам, попутно обнаруживая поразительные вещи.
Так Танасийчук снял себя на Памире. В берете и с сачком.       Он фотографировал животных, пейзажи, людей, писал не только научные или популярные статьи, но и детские книжки. В шестьдесят четвертом году попал на Памир. Он помнил о сердце, но все же забрался на пятитысячник. А потом за десять дней прошел Фанские горы. «Я сердце оставил в Фанских горах», — пел Визбор. Свое сердце Танасийчук там обрел. Болезнь простила ему азарт и отвагу.
       Он узнавал о своих мухах все больше, печатал статьи, монографию, защитил диссертацию, и время от времени его куда-то уносило в сторону.
       В горах Средней Азии он нашел, описал и сфотографировал целые галереи наскальных рисунков, ранее неизвестных. Первые опубликованные подводные снимки в стране осуществил Танасийчук, приспособив для аппарата резиновую грелку и соорудив маску из медицинского подкладного судна. В качестве «объясняющего господина» сопровождал мамонтов из коллекции ЗИНа в Японию и США, параллельно завязывая научные контакты с энтомологами и обмениваясь материалом. Летал на дельтаплане в Крыму, к счастью, несмертельно. Там же его настигло новое увлечение: дом Максимилиана Волошина. Отправляясь на Карадаг, он запасся рекомендательным письмом к вдове поэта. Она встретила его неласково, однако гостивший в доме знаменитый лермонтовед Виктор Андронникович Мануйлов, узнав в Танасийчуке фотографа, уговорил хозяйку разрешить Виталию поснимать дом для истории. В последний день вдова Волошина, пребывая в хорошем настроении, сказала: «Максик тоже фотографировал» — и принесла жестяную коробку из-под печенья, набитую негативами. «Возьмите, может, пригодится».
       Два года Виталий Николаевич восстанавливал, реставрировал и, конечно же, описывал уникальные, случайно не канувшие в Лету фотографии. На негативах Танасийчук с Мануйловым нашли изображения Марины и Анастасии Цветаевых, Алексея Толстого, Волошина и среди них узкое лицо Николая Гумилева. Привет мальчику, на суденышке плывущему в Астрахань из ссылки. Он напечатал три комплекта фотографий — вдове, Мануйлову и себе, а негативы передал в Пушкинский дом.
       
       
Вот! Слово «негативы» произнесено. Маленькие, тонкие целлулоидные прямоугольники, словно ячейки памяти в мозгу, хранят в спрессованном виде твою и чужие жизни до востребования. Ничего не вытесняется и не замещается. Все последовательно и непрерывно до поры. И сохраняется. Но память щадит (или не балует), требуя усилий поиска для предъявления печали или радости. Или рассеянного перебирания. Или случайной находки.
       Ты запускаешь руку в ворох пленки, находишь забытый, но неутраченный свиток пленки, несильно зажимаешь его большим и указательным пальцами, подносишь к свету, другой рукой берешь свободный конец ленты, медленно разматываешь его перед глазами, и негативы-кадры проплывают мимо тебя, словно светящиеся окна курьерского поезда, за которыми прекрасная и таинственная жизнь. Ты стоишь на темном зимнем полустанке и думаешь: Господи, так бы пожить! Ты так и пожил. Это твоя жизнь. И веселый человек в окне — ты, и все друзья за окнами живы, все женщины любимы (в разных вагонах), все случайные попутчики не случайны…
       Ты хочешь в тот вагон? Или в другой? Ну, во-первых, хочешь ли теперь? А во-вторых, это уже было. Думай, что ты увидишь в негативе-окне сегодняшнего дня, чему будешь радоваться, и о чем жалеть с усилием. Потом.
       А в твоих руках твой поезд-ролик, Чук! И это ты в изящной позе, в берете и с сачком, а в других светящихся проемах — две последовательные жены и дети дружно и дружественно обсуждают твою жизнь на кухне, пока ты в комнате спишь на диване, вернувшись из экспедиции. А в соседних окнах — твои учителя, родители, друзья, вообще люди, которые не вообразили, что весь этот мир создан для них и они вправе распоряжаться им по своему усмотрению безнаказанно. Твои пассажиры понимают себя частью огромной природы, которая может наказать и накажет виноватых, которые оглашены, и равно безгласных, которым кажется, что невиновны за нарушение ее законов. За отравленные высокими технологиями землю, воздух и воду, за принцип «а там хоть трава не расти» — накажет:
       Не будет расти трава.
       В большой проверке на уместность и терпимость есть один победитель — и это не человек. Природа позволила шалость наделить неразвитого предшественника нашего мозгами и умом впрок. Но не ставила человека над собой.
       Он занимает свое место в классификации, и определяется это место, к вашему сведению, так: царство — животных. Тип — хордовые. Класс — млекопитающие. Подкласс — плацентарные. Отряд — приматы. Семейство — высшие узконосые обезьяны. Род — homo. Вид — homo sapiens.
       Позволю себе вольность ввести еще один термин для продуктивных homo sapiens, которые не разрушают: Круг — приверженные.
       Эти люди привержены идее, чести, терпимости к другим убеждениям, вере, темпераменту. Они идут в поле растить хлеб, в школу — учить, в больницу — лечить, они стоят у мольберта, у станка, у хлебной печи. Создают чего не было в искусстве, в науке, в труде. Это они идут на работу за незначительную свою зарплату, из умеренного своего жилья, мимо орущей рекламы: «Купи дом, остров, мир!». За познанием идут, за открытием, постижением, с негромкой, но чистой совестью, и уступают дорогу кортежам машин ценой в их жизненный бюджет, которые едут и едут. По кругу. А приверженные идут и идут, чтобы недвижно и безропотно не застыть в толпе, не жить толпой и не объединяться с толпой никогда…
       
       
А теперь я ищу Танасийчука, чтобы поговорить с ним на ход ноги. По длинному изогнутому коридору добираюсь до его комнаты, заставленной столами и стеллажами. В центре — две сотрудницы ЗИНа и молодой двухметровый красавец. Хоть сейчас на обложку глянцевого журнала. Пару лет назад он ушел из энтомологии в поисках лучшей жизни. Но захотел вернуться и продолжить изучение механизма поднимания пениса у комара. Танасийчук поднимается от своего стола у окна, пробормотав «это действительно интересная проблема», и выходит.
       В хранилище с бесценными коллекциями ЗИНа мы останавливаемся у шкафов из красного дерева.
       — Великий князь Николай Михайлович Романов собрал огромную коллекцию бабочек России, издал многотомные иллюстрированные книги. В начале двадцатого века он передал более двадцати шкафов, набитых бабочками, музею вместе с — хм! — единицей хранителя, как у нас теперь говорят.
       — Твои мухи тоже здесь?
       — Здесь все, что собрали и описали сотрудники ЗИНа за всю историю музея. Я думаю, 13—15 миллионов экземпляров. Не видов. Видов, конечно, меньше. Нужны деньги и люди, чтобы эти коллекции не потерять.
       После меня не будет человека, который знает моих мух, и после других тоже не будет… Коллекции сохранятся, надеюсь. Потом придет кто-нибудь, посмотрит умными глазами и скажет: «Боже, какие сокровища накопали эти замшелые старики и как они все напутали».
       — Ты когда пришел, подумал так?
       — Что ты, что ты! Как говорил мой старший друг Олег Леонидович Крыжановский, ЗИН был заповедником старой интеллигенции. Хотя ее травили и сажали.
       Барон Александр Александрович Штакельберг — один из крупнейших диптерологов мира, человек огромной мудрости и такой же доброты — сохранял привычку здороваться за руку со всеми — от слесаря до академика. Дмитрий Максимилианович Штейнберг (кстати, внук Римского-Корсакова), помогший Виталию после аспирантуры остаться в ЗИНе. Анна Алексеевна Ильина — лаборант, на которой держался весь отдел. Владимир Максимилианович Попов, членкор, заведующий отделом беспозвоночных, называвший себя пессимистом-максималистом, с любимой присказкой: «России всегда угрожают коренные реформы». «Генерал», как называли в институте Евгения Никаноровича Павловского, директора, всегда ходившего в мундире генерал-лейтенанта медслужбы и со Звездой Героя. Великий ученый, он был и великий дипломатом и не только закрыл собой ЗИН во время погромов 1948-го, но и приютил в институте самых одиозных для властей ученых…
       
       
Давным-давно, когда он поступил в аспирантуру, отец сказал Виталию: «Ты никогда не будешь богатым. Зато жизнь проживешь интересную».
       Он и проживает, собирая насекомых и разгадывая их образ жизни.
       — Описать новый вид — это средство. Цель — разобраться в системе животного царства, в генеалогическом древе этого зверья. В своих я более или менее разобрался.
       — У них есть будущее?
       — Это зависит от нас. Если у нас есть разумное, осмысленное представление о роли и месте человека в системе живой природы, тогда есть.
       — А у нас есть?
       — Хм! Но оптимисты надеются. Я — оптимист.
       Мы смотрели на коллекцию насекомых, собранную более чем за двести лет, на этот миропорядок части природы, и мне показалось: я понял, что привлекает Виталия, кроме познания,— участие и причастность. Может быть.
       
       «Дорогой друг, Виталий Николаевич, прощаю тебе оптимизм, поскольку он основан не на опыте развития нашего (или какого другого) общества, а на понимании законов живой природы, которую достойно представляете вы с двухмиллиметровой мухой серебрянкой. Надо бы нам вас сохранить для биологического равновесия и для душевного. Без вас многое в жизни нарушится. Если бы я писал о вас в книге (не приведи Господь, в Красной), я бы начал так: «Глаза у Танасийчука добрые, ироничные, близорукие, на ресницах он удерживает Фанские горы, Камчатку, Подмосковье, весь мир, при этом не страшится ничего, не сутулится… и по жизни идет пешком».
       
       Юрий РОСТ
       
23.01.2006
       

Обсудить на форуме





Производство и доставка питьевой воды

Translate to...
№ 4
23 января 2006 г.

Цена закона
Почему до сих пор не принят закон о переносе игровых автоматов за городскую черту

Кавказский узел
Юрий Иванов: Президент из списка свидетелей просто исчез…

«Лица в штатском» — сначала они прятались от террористов, теперь от потерпевших

В Ингушетии продолжают ловить полевого командира «Магаса» (пятого по счету)

Политические игры
Россияне, наша Родина кем-то окружена!

Россия одной ногой в КПРФ

Власть и деньги
На берегу Воронежского водохранилища местные чиновники построили закрытый яхт-клуб

Финансы
Золотовалютный раствор. Все смешалось на счетах Центробанка

Точка зрения
Анатолий Вишневский: Современный город уже не может существовать без притока людей из деревень, сел и аулов

Мир и мы
Поставки оружия в Иран: персидский шах и российский мат

Санкт-Петербург
Саммит «большой восьмерки». Назревают первые скандалы

Специальный репортаж
Корякия, самый раскрученный на ТВ регион Дальнего Востока: жизнь идет своим вездеходом

Милосердие
Паше Леванову нужны доноры крови!

Четвертая власть
Маленькая «пэ» национального масштаба

Краiна Мрiй
«Труба» никуда не зовет

Регионы
Из саратовского интерната сбежала сотня сирот

Директор школы избивал учеников «в воспитательных целях»

Ртуть в шоколаде

Московский наблюдатель
Холода и БОМЖьи милости

Магазин времени
Новогодние каникулы: потери и приобретения

За рулем
Кто и как зарабатывает на окоченевших машинах и их владельцах

Наградной отдел
Ордена за медали и деньги за монеты

Вольная тема
Юрий Рост. «Серебряная муха»

«Стародум» Станислава Рассадина
Дневники композитора Георгия Свиридова и их оценки

Библиотека
Твардовский: от Гринева до Болконского

Люди
Человек, горевший на работе. Где учился главный пиротехник главной киностудии страны

Кинобудка
Хроника блокады «Ленфильма»

Мина при хорошей игре

Наука
Академик Георгий Голицын: Мы живем в межледниковом периоде

Спорт
Александр Стеблин продолжает руководить Федерацией хоккея

Как вылетают из высшей лиги…

Россия еще фигурирует

2005-й: это был год настоящих петухов

Театральный бинокль
Репортаж с фестиваля «Старейшие театры России в Калуге»

К сведению…
Рецепт успеха доктора Эсамбаева

АРХИВ ЗА 2006 ГОД
98 97 96
95 94 93 92 91 90 89 88
87 86 85 84 83 82 81 80
79 78 77 76 75 74 73 72
71 70 69 68 67 66 65 64
63 62 61 60 59 58 57 56
55 54 53 52 51 50 49 48
47 46 45 44 43 42 41-40
39 38 37 36 35 34 ЧН 33
32-31 30 29 28 27 26 25
24 23 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12-11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

RSS

«НОВАЯ ГАЗЕТА»
В ПИТЕРЕ, РЯЗАНИ,
И КРАСНОДАРЕ


МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ





   

2006 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.RuRambler's Top100

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100