Вадим ГАЕВСКИЙ:
НАША ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ДОБРОСОВЕСТНОСТЬ СОМНИТЕЛЬНА
Критик — о театральной
критике
 Поводом для
беседы с Вадимом ГАЕВСКИМ, известным историком и
авторитетным критиком театра и балета, стало
вручение ему премии имени Кугеля. Интрига в том,
что премия «Критик года» учреждена актерским
цехом, и вручающие в Доме литераторов сетовали на
то, что взоры мэтра обращены в основном к истории
и что им недостает его оценок.
— «Да что там,
рецензии пишутся в ночь за чашечкой кофе», — эта
фраза не слетает с уст самых умных актеров.
— Согласен, кроме
одного — количества: «чашечки кофе». Очень много
чашечек кофе выпивается ночью. Да, газетная
критика сегодня лидирует, но вся газета строится
так же. Газетная рецензия, говоря булгаковскими
словами, первой свежести; классическая
журнальная рецензия, которая выходит через
два-три месяца, тоже рецензия первой свежести. А
рецензия журнальная, которая выходит через
полгода или даже через год, никому не нужна — ни
журналу, ни театру, ни автору. Но так складываются
обстоятельства: в таких обстоятельствах
работают Наталья Казьмина в Москве, Елена
Горфункель в Петербурге, обе — лауреаты премии
имени Кугеля, нашего знаменитого коллеги. А
газета не нами придумана, она выдвигала своих
виртуозов. Я полагаю, что нехватка времени не
мешает, а помогает журналистам. В условиях
стресса мысль работает быстрее и решения
принимаются самые верные. А плюс к тому —
необходимый газетный лаконизм. Все мы помним, как
Хемингуэй говорил о пользе для начинающего
писателя работать в газетах. И, наоборот, главный
порок многих журнальных статей — утомительное
многословие, в котором теряется мысль и исчезает
сам предмет анализа и оценки. Другое дело, что у
журнальных критиков есть время подумать.
— А что вы ответите
многим убежденным, что существуют заговоры
критиков, что вокруг заказные тексты?
— Это разные вещи. Я
слышал много претензий к критике от актеров и
режиссеров и утверждаю: больше всего этих
претензий предъявляют очень плохие актеры и еще
более плохие режиссеры. По радио «Эхо Москвы» я
слышал мнение плохого актера, довольно
известного, который задавался вопросом,
демонстрируя свою эрудицию: «Где сейчас Марковы
и Алперсы?». Я хотел ему тут же ответить: «Там же,
где сейчас Михаилы Чеховы и Хмелевы. Они гуляют
все рядом. Вас туда не пустят». Когда московский
режиссер, за последние годы обогатившая наш
театр спектаклем «Зайка-зазнайка», заявила по
радио, что нет сейчас театральной критики, я
хотел сказать: «Есть театральная критика. Вот
вашего театра нет, и очень давно. И перестаньте
обижаться». Более захваленного поколения нет:
все «выдающиеся», все «замечательные», многие
«великие». И все хвалят друг друга. Вообще-то это
дурной признак — самозванства и самообмана.
Настоящим талантам фимиам в такой дозе не нужен.
И настоящие таланты критики не боялись. Вы не
представляете, что было, когда начинался МХТ;
какие статьи писал Кугель, когда начинал
Мейерхольд! При этом никто друг друга на дуэль не
вызывал.
Заказных статей сколько
угодно. Доказать я не могу. А халтурных
спектаклей в антрепризах? Та же самая система.
Глубокоуважаемая Татьяна Москвина, которая
поносит критиков, говоря, что они создают дутые
репутации, а сама пишет блистательные статьи, не
совсем права. Дутые репутации создает не критика,
не надо преувеличивать ее роль, их создают сам
театр и толпа. А критика, малодушная критика,
подчинила себя мнениям толпы. Или же установкам
своей газеты.
— Вы считаете, что
есть какие-то установки?
— Я не считаю, я это
знаю.
— Вы же чего-то
недоговариваете?
— В этом вопросе не
надо ничего договаривать. Всем все и так ясно.
— Так почему критика
не создает кассы, как в Англии, например?
— Наша задача —
вовсе не создавать репутацию, а поддерживать
новое, если оно вызывает бешеное сопротивление,
как в послесталинской эпохе. Мы грешили против
истины, не позволяя себе сказать слов правды об
Эфросе и о Любимове, потому что с ними было
связано будущее. Потому что любая критика
немедленно использовалась бы против них. У
Георгия Александровича Товстоногова были
спектакли замечательные, а были не
замечательные, кто-нибудь когда-нибудь сказал о
незамечательных спектаклях в ситуации, когда его
преследовал Ленинградский обком? Поэтому наша
профессиональная добросовестность довольно
сомнительна! Иначе и быть не могло. В данном
случае друг в искусстве дороже, чем истина, а
истина пусть выяснится потом. Другая задача
содержательная — а в России важен смысловой,
семантический анализ явления — вывести
обсуждение театра на уровень общекультурный,
иногда философский. Цеховой критики у нас — раз и
обчелся. А там критика — ну Тайнен божественный
был критик! — не выходит за пределы надобностей
деловых: во Франции критика может убить
спектакль, в Америке критики гораздо более
значимые. Но это в чистом виде журналистика со
своими острословами.
— У нас, как известно,
журналистика больше журналистики.
— Три газеты, которые
я читаю: «Время новостей» — регулярно,
«Известия» и «Коммерсантъ» — время от времени.
Читаю обычно все, и культурную страницу в том
числе: меня интересует и драматический театр, и
балетный. В этих газетах работают по паре удачных
рецензентов: Александр Соколянский — Анна
Гордеева, Марина Давыдова — Ольга Гердт, Роман
Должанский — Татьяна Кузнецова. На мой вкус я бы
ограничился этим списком. Это не значит, что с
ними я всегда согласен, а с некоторыми у нас были
перепалки принципиального характера.
— А в чем их смысл?
— Современная
критика, передовая, которая мне так нравится,
поддерживает только то, что она считает
авангардным. И считает своим профессиональным и
даже нравственным долгом дезавуировать то, что
авангардом не является, что поддерживает связь с
прошлым нашего театра. Даже Любимова, даже
Фоменко. Самая фундаментальная и
репрезентативная книга Марины Давыдовой «Конец
театральной эпохи» подводит черту и ставит
точку. Это жесткий призыв: то время прошло, пришло
время деятельных людей, которым не до нашей
ностальгии, хватит нам рассказывать все эти
легенды. Я считаю, что это неправильно. Никакая
эпоха не кончилась, пока она хотя бы в нашей
памяти. Меня пугает, что из моей жизни исчезли
классики предыдущей эпохи, и я хочу заниматься
возвращением имен. Иначе это приводит к
безответственности режиссера, невежество не
есть добродетель. Повторяю: меня гораздо больше
не устраивает, что происходит в современном
театре, а не что происходит в современной
критике. Я могу пошутить: новая драма, которую
поддерживает критика, состоит в основном из
матерщины. Мы обсуждаем на семинаре со
студентами в РГГУ, в чем ее несостоятельность, и
вот мой ответ: «Пока они не придумают нового
ругательства, я не буду считать их новой драмой. А
пока они матерятся так, как матерились сто и
двести лет назад, какая же это новая драма?».
— Бывали случаи,
когда люди театра ценили человека пера не за
похвалу себе, а за сам труд?
— Самый очевидный
пример. На 60 лет Юзовского собралась вся
театральная Москва в Доме актера. Кто? Все
народные актеры, режиссеры довоенного, военного,
послевоенного театра. Он шел вторым номером в
списке критиков-космополитов, отлученных от
театра, — это был акт поддержки и солидарности. И
благодарности за то, что его критические статьи
резко отличались от макулатуры, которая
заполонила газеты. За живой дух, за живое слово. И
кроме того, Юз умел ценить и анализировать
актеров. Даже когда с ними не соглашался. Это не
портило отношений. Умение неоскорбительной
правды — забытое качество. Юза за это обожали.
— Но вы не отрицаете
сегодня некоторого процента грубости?
— Это как сказать.
Все зависит от предмета. Иногда приходится быть
грубым. Но нередко — даже слишком часто —
грубость непозволительна и лишь свидетельствует
о профессиональной несостоятельности
рецензента. Другое дело, что уровень допустимого
сейчас превысил то, что раньше считалось
допустимым. Не только у нас, во всем мире. В
драматургии всего мира, в языке, которым
пользуется драматургия. Многие табу исчезли.
Почему вы думаете, что критик должен быть вне
этого процесса? Противостоять ему очень трудно,
особенно если работаешь в газете. Особенно если
газета адресована массовому читателю. Это
балансирование на проволоке не всем удается.
Давайте предположим на
один миг такую ситуацию: вдруг во всех наших
газетах исчез бы жанр критических статей. Кстати,
такая вещь произошла в Третьем рейхе, когда была
официально запрещена театральная и кинокритика.
Что-нибудь у нас изменилось бы в театре? С моей
точки зрения, ничего. Что-нибудь изменилось бы в
нашей культуре? Очень много: культура обеднела бы
мгновенно. Я как читатель и ее потребитель, а не
как соучастник культурного процесса
почувствовал бы себя обедненным и ограбленным.
Почему? Потому что наша критика — и наши
обиженные режиссеры и актеры должны это понять —
существует не только для них. Она существует для
тех, кто живет в нашей отечественной культуре.
Беседовала Варя
ВЯЗОВКИНА
19.01.2006
|
